ПИШИТЕ МНЕ

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«ПСЕВДОНИМ ЕФИМОВСКИЙ»

В обложке, 256 стр.изд. «Аграф», илл. автора

Отрывок из главы «Армейские страдания»

 

 

 

РАЗ, ДВА — И В ДАМКИ 

Кто утверждал, что якобы
На посту не спится,
Узнав про случай с Якубом,
В этом усомнится.

(Из моих армейских частушек)

1
   Мать писала мне в армию письма каждый день. Первый год во всяком случае. На второй и третий год случались и перерывы. Но не больше двух дней. Я отвечал ей через два дня. Сначала. Потом реже. Если не отвечал дня четыре, мать слала телеграмму «Беспокоюсь молчанием».

Раз в месяц были посылки со сластями, мы их, конечно, делили. Старшина Цыбуля, помню, лично проверял содержимое всех посылок в роте и как-то    в одной нашел подозрительный компот. В крепко закрытой пол-литровой банке была голубоватого цвета жидкость, в которой плавали четыре ягодки. На банке была наклеена бумажка с надписью от руки «Служи верой и правдой».

— Что это? — спросил старшина у первогодка Углика.

— Это… — замялся Углик, маленький тихий белорус, — это компот.

— А вот мы сейчас поглядим, что это за компот! — старшина открыл банку. В каптерке запахло водкой. Старшина поднес банку к покрасневшему лицу Углика. — Пей! Пей, тебе говорят! А то не будешь служить верой и правдой! Пей, гадина! До дна!

Углик мотнул головой.

— Тогда вылей!

И Углик под присмотром старшины вылил водку на землю.

Эта история припомнилась мне, когда старшиной Цыбулей я был назначен

патрульным в Мозырь. В этом городе летом уже второй год проводила свой отпуск моя семья. Мама, папа и сестра. В первое лето в сержантской школе мы встречались часто. Они подходили прямо к заграждению, и меня выпускали на час или два поговорить, погулять. А иногда давали увольнительную в город. Отец по просьбе замполита выступил перед курсантами с рассказом о войне.

     Из части, где я служил потом, путь до Мозыря был неблизкий. Отпускать меня не могли. Но родители передали старшине Цыбуле бутылку водки, и он пообещал назначить меня в городской патруль.

— Сутки отдежуришь, а утром отпросишься у капитана Жабова. Повидаешься с родителями — и в часть со всем патрулем! — инструктировал меня старшина.

Я, конечно, обрадовался! И радостно ответил: «Есть!» Увижу своих! У меня в душе все пело и плясало! Но вышло не так.

2
 Начальник снабжения нашей части капитан Жабов, рыжий, невысокого роста, с бесцветным лицом и хищноватым носом, полностью соответствовал своей фамилии. То есть был вредный и мстительный до невозможности. Я сдуру сказал ему, что хотел бы повидать своих и поэтому жажду поскорей отправиться патрулировать по городу. Но Жабов, умехнувшись, приказал мне следовать на гауптвахту в распоряжение тамошнего начальника, старшины Васюковича. Я, вздохнув, ответил: «Есть!» и пошкандыбал к городской гауптвахте.

Погода стояла теплая, июльская, ярко светило солнце. Сады благоухали. Но какое-то неладное предчувствие меня угнетало.

Вот и гауптавахта. Я поднялся по ступенькам железной лестницы, нажал кнопку звонка. Часовой открыл дверь и пропустил меня. Старшина Васюкович, носатый, громадного роста плечистый мужик, вышел мне навстречу. (Говорили, что в белорусском фильме про партизан «Девочка ищет отца» он играл роль фрица. Его убивали партизаны, он падал лицом в болото, и немецкая овчарка, привязанная к его руке, все рвалась и рвалась с поводка, брызгая слюной и истерически лая.)

— А, ефрейтор Берлин! Слышал, слышал про тебя. И давно ждал в гости. Да тебя все не сажают. Ну, видно, сегодня мне повезло! — сказал он вполне серьезным тоном.

Ходили слухи, что караульные часто получают у старшины по трое суток и остаются на гауптвахте уже под арестом. От страха у меня похолодело все внутри, ведь если я не повидаюсь с мамой, она невесть что подумает и поднимет панику!

А старшина усмехнулся:

— Ладно, иди пока! Отведешь моих на работы и приконвоируешь обратно. Но если что не так, то пеняй на себя!

Четыре угрюмых солдата в гимнастерках без ремней вышли из камеры, я построил их, пристегнул магазин к автомату и повел. Оставив троих у офицерской столовой, я поплелся с четвертым к столовой городской. Дорога шла узкими улицами, и мой подопечный, старослужащий, нагловатого вида тип, посмотрев на меня, вдруг сказал с ухмылкой:

— Ну, давай прощаться, здесь наши пути расходятся, мне свою девчонку повидать нужно! Вернусь через полчаса!

Он повернулся и как ни в чем ни бывало зашагал прочь. Я оторопел.

— Стой!- наконец опомнился я и сорвал автомат с плеча, — стрелять буду!

— Да ничего ты не будешь, — сказал солдат и скрылся в подъезде.

Куда идти, что делать! Меня охватил ужас. Ведь если он натворит дел или совсем убежит, я сяду не на гауптвахту, а попаду под трибунал… Судить будут! Сколько раз на вечерней поверке нам объявляли о таких дезертирах. Я рванул дверь парадной. Надо найти арестованного.

3
— Ты куда, часовой? — услышал я голос позади. Мой арестант, очевидно, выйдя через черный ход, оказался у меня за спиной. — Моей дома нет. Пошли, салага!

Всю дальнейшую дорогу я молча сносил его издевательства. Еще пару раз он пропадал то за папиросами, то просто куда-то прятался, наблюдая мою реакцию. Я молчал, памятуя о родителях. Наконец, после столовой, где мой мучитель часа два лениво убирал двор и таскал куда-то внутрь дрова, я повел его в комендатуру, где арестованный должен был сделать уборку. Время перевалило за полдень. Родители, верно, меня уже заждались в маленьком домике у Припяти, где они снимали комнату, и куда я должен был прийти с патрулем.

А вместо этого …

   В комендатуре до тошноты пахло водкой. Какой-то солдат-бугай драил пол. Он макал тряпку в ведро, слегка выжимал и потом тер половицы. Жабов сидел на диване и наблюдал за этой процедурой.

— Вы чего, товарищ капитан, добро переводите? — спросил я.

В ведре была самая настоящая водка.

— А ничего! — усмехнулся начальник патруля. — У этого под капотом семь полбанок нашел.

Выяснилось, что солдат — шофер, приехал по делам из части в город. Купил для ребят водки и спрятал. Патруль во главе с Жабовым остановил машину и проверил. У Жабова был наметанный глаз, недаром все солдаты его боялись и ненавидели.

Уничтожить или отнять водку — это одно, а заставить мыть ею пол — это совершенно другое.

   (Про подобный случай в самом конце Великой Отечественной в Кенигсберге я узнал совсем недавно от художника Д. П. Бучкина. Он рассказывал, что того старшину, который велел шнапс слить в ведро, потом ели спасли от расправы и даже перевели в другую часть).

— Отведешь и его, — Жабов указал на водителя, — на гауптвахту.

— А, может, кто-нибудь    другой? — с мольбой в голосе спросил я. — Вы ведь знаете, меня родители ждут.

— Разговорчики! — равнодушно ответил Жабин и многозначительно добавил: — А там тебя старшина ждет не дождется!

И, взяв уже двоих, я отправился в обратный путь. Меня охватила злость на мою злосчастную судьбу, и, когда мой старый «приятель» опять попытался выкинуть штуку, я, сняв автомат, молча передернул затвор. Он взглянул на мое лицо и успокоился. Забрав еще троих из офицерской столовой, я продолжил путь. До гауптвахты дошли без приключений.

4
      За дверью одной из камер раздавался дикий ор, мат, шум борьбы. Я подошел к решетчатому окошечку. Старшина и еще один часовой скручивали какого-то здоровенного молодца-сержанта. Тот катался по полу и отбивался руками и ногами. Но старшина с помощником связали ему руки за спиной, ноги тоже связали да еще ремнем притянули руки к ногам.

— Развяжите, гады! — орал от боли сержант.

Оказалось, это дембель, он ехал домой из части и в городе, за два часа до поезда, буквально сегодня утром, напившись на вокзале, устроил драку с патрулем. Ударил начальника патруля Жабова по лицу. Теперь вместо встречи с родными он наверняка получит срок дисбата.

До моего тогдашнего разумения это никак не доходило — ехать домой и напиться до потери сознания! Водки я тогда еще толком не пробовал. Дома не давала мать. В армии, где я служил, меня к этому абсолютно не тянуло. Да и боялся гнева комбата.

… Старшина поправил ремень, застегнул гимнастерку и, еще красный от борьбы, зашел в кабинет. Позвал туда жестом меня.

 — Ну что, Берлин, нарушил Устав?

— Никак нет, товарищ старшина!

— А арестованного кто отпускал? За сигаретами? Сейчас его обыщу и найду. Что не так… А за это!..

— Я…

— Смирно! За нарушение Устава караульной службы объявляю вам трое суток ареста. Сдать оружие и ремень!

— Есть! — я опустил голову.

Все мои мечты встретиться с родными рухнули. Да с таким нарушением мне и отпуска на родину не видать! Что скажет комбат, старшина… Краска залила мое лицо.

Я представил себе, как мать или отец приходят к комендатуре, как Жабов, ухмыляясь, объясняет им, что со мной приключилось.

5
— Что приуныл, Берлин? — спросил старшина.

— Меня же родители ждут, — я объяснил положение вещей.

— Жабов мне ничего не говорил, — удивился старшина. — Ладно, слушай меня! Играем с тобой десять партий в шашки. Выиграешь — пойдешь к родителям! И я отменю приказ. Проиграешь — останешься в камере.

И старшина достал доску.

Теперь я понял, в чем было дело. Старшина был страстным любителем шашек, и всех, кто садился к нему на гауптвахту, он заставлял играть с ним во время его ночного дежурства. Играл он примерно в силу второго разряда, но имел большой практический опыт и плюс моральное превосходство. Все ему проигрывали, а он все искал достойного противника.

Но как он узнал, что у меня первый разряд по шашкам? И тут я вспомнил, что Жабов по дороге расспрашивал, играю ли я в шашки, и я похвастал, что у меня два кандидатских балла, что я в турнирах выигрывал и у мастеров. Тогда Жабов и решил послать меня на гауптвахту, позвонив предварительно старшине и предвидя, что произойдет дальше. Садист!

Первый раз с моральным садизмом в армии я столкнулся в сержантской школе, когда был чемпионат мира по футболу. Помню, по телевизору передавали финальный матч «Англия — Португалия». Бобби Чарльтон, Эйсебио… Был свободный час, и мы буквально впились в полутемный маленький экран телевизора.

— Рота! Стройся! — раздался зычный голос старшины. — Шаг вперед те, кто хочет смотреть матч!

Я шагнул вперед вместе с другими ярыми болельщиками.

— Напра-во! На железнодорожную станцию — шагом… марш! Остальные — разойдись!

И я до утра разгружал с ребятами пульмановский вагон с углем. Потом неделю отхаркивался черным.

6
Шашечных начал старшина не знал, играл в основном по уголкам, охватывал мой центр — и все. Все время менялся, ожидая моей ошибки. Он знал простейшие комбинации и неплохо играл окончания. Например: три дамки против дамки и шашки. Знал он и «треугольник Петрова», когда три ловят одну, если она не на большой дороге. Поэтому шансы мои были только в середине партии, где я считал лучше и мог поймать соперника на хитрую комбинацию.

Но сказывалось мое волнение и торопливость. В надежде победить быстрее я совершал ошибки в расчетах и проигрывал уже 4: 5. Но тут, взяв себя в руки, внимательно поглядел на доску и… не поверил своим глазам: на доске была знаменитая позиция Василия Сокова, чемпиона Союза довоенных лет, погибшего в бою под Ленинградом. Я просчитал все еще раз и еще…

— Ну, давай ходи! — нетерпеливо сказал старшина, и в ответ услышал:

— А вы проиграли эту партию!

— Я? — удивился старшина. — У меня же на шашку больше! Ну, хорошо, если я проиграл, то сейчас берем машину, и я отвожу тебя к родителям.

 — Ладно, — сказал я и стал отдавать шашки, одну вторую, третью. У меня осталась всего одна дамка, а у старшины дамка и две шашки, но ему некуда было ходить! Знаменитая задача Василия Сокова с запиранием.

И суровый старшина сдержал слово!

СОЛДАТСКАЯ СМЕКАЛКА

       Начальника связи дивизиона у нас за глаза все звали Кувалдой. Очевидно, прозвище это ему дали за его громадный квадратный подбородок, а также за грубые разносы, которые он частенько устраивал связистам.

Служил я тогда в роте связи на должности радиомастера… Дослуживал, можно сказать. Третий год кончался. А тут тревогу объявляют. Не простую. Армейского масштаба. Ну, мы все, конечно, заранее знали, что будет «тревога», и именно в пять утра, и что приедет проверять высокое начальство. Поэтому ровно в полпятого нас тихонько разбудили, и мы начали понемногу подыматься, гимнастерки натягивать прямо в постели, сапоги. А ровно в пять все завыло вокруг, застонало: «Тревога! Тревога! Атом! Атом!»

Я схватил автомат, «тревожный чемоданчик» с паяльником и кусачками, натянул противогаз (без клапана, конечно) и кинулся по бетонке на узел связи вместе с другими связистами. А там, на КП, уже полным-полно проверяющих… Стараясь не поднимать глаз, я прошмыгнул в комнату радистов и сел в углу за приемником. Радиоприемники, надо сказать, в те годы были чуть ли не c платяной шкаф величиной. Спрятался я от всех и через минуту, закрыв глаза, стал кемарить. Ведь боевая задача моя была такая: связь должна работать. А если она работает, значит, я отдыхаю.

… Из кабинета начальника штаба доносились вводные: «Командир части убит, начштаба ранен!» И вот уже «раненого», забинтованного поверх мундира подполковника солдаты понесли в медсанбат на носилках.

А проверяющие не унимались: «В подстанцию попала бомба!» Свет тут же вырубился, но заработал запасной дизель. Но и в него «попал снаряд». На секунду в бункере снова погас свет и быстро зажегся. Это заработали аккумуляторы. Я по-прежнему дремал сидя, ни о чем не беспокоясь.

В центре кабинета начальника штаба светило, мигало и переливалось разноцветными лампочками электротабло во всю стену. Гордость Кувалды! Он получил когда-то    за это табло благодарность от командира части. А дембеля, которые монтировали схему, уехали домой на месяц раньше срока. Кувалда сидел за столом и принимал по телефону сообщения от командиров батарей. Получив очередной рапорт о выполнении операции, он щелкал тумблерами, и на табло поочередно загорались лампочки: то одна, то другая, то третья.

Все проверяющие могли сразу же определить, как идет подготовка к запуску: кто уже заправил горючее, а кто еще возится. Конечно, пусков на самом деле не должно было быть, все только имитировалось. Но судьба части, продвижение начальства по службе зависели от этой проверки.

… И вдруг все замерло! Кувалда отчаянно жал на тумблера, кнопки. Ничего!
— Радиомастера ко мне! — злобно прошипел он связному.

Я был немедленно разбужен и бросился в кабинет начальника. А там! О, ужас! Никогда столько погон с большими звездами и в такой близи я не видел.

— Если через три минуты табло не будет работать!.. — заскрежетал зубами Кувалда.

От страха у меня затряслись колени. Я никогда не интересовался, как это табло устроено, и схему в глаза не видел. Да если и сейчас бы мне дали ее в руки, что смог бы я разобрать в ней под немигающим взглядом Кувалды?

Еще надо добавить, что я и радиомастер-то был еще тот. Меня перевели в «связь» потому, что больше никого в дивизионе не нашлось с техническим образованием…

Я полез за табло. Свободное пространство между задней стенкой, увешанной громадной кучей жгутов, было не более сорока сантиметров… Кое-как протиснувшись и чуть не загремев в паутину проводов, я залег на трубу парового отопления. В ней было градусов шестьдесят, не меньше. Перед самой «тревогой», угля в топку накидали на славу.

Что я мог сделать в такой тесноте? За что приняться? Я то приподнимался над трубой, то опускался на нее снова. Правого бока я уже не чувствовал.

— А что табло не работает? — услышал я голос какого-то генерала.

— Сейчас! Через минуту исправим! — докладывал Кувалда.

«Через минуту! Через минуту!» — застучало в моей в голове. Я тупо смотрел на провода и уже не искал выхода из положения. Его не было! Я ждал страшной развязки. И тут… я услышал какой-то тихий щелчок рядом, потом еще один. Стараясь проследить, откуда шли эти звуки, я повернул голову и увидел маленькое реле, так называемый «шаговый искатель». Я заметил, что рычажок чуть дергался, но не двигался с места, как будто ему не хватало силы. Еще не соображая, что на самом деле произошло, в чем тут причина неисправности, я протянул руку к рычажку искателя и помог ему перескочить на соседний контакт. Вскоре щелкнул другой «шаговик», я помог и ему. Потом я услышал звук где-то    позади, кое-как дотянулся и туда. Так в течение часа я лежал за табло и вручную включал нужные лампочки.

Помнится, в мою «тюрьму» заглянул какой-то генерал-майор. Я, лежа на батарее и уже не чувствуя ни пяди собственного тела, сумел изогнуться и отдать ему честь! Генерал в изумлении или в страхе отпрянул.

Наконец последняя батарея произвела пуск, «тревога» закончилась, и я с помощью одного из радистов вылез, точнее, кое-как выполз из укрытия. Попытался подняться на ноги и тут же рухнул на пол бункера. Меня оттащили в угол, и я лежал там, пока не отошло затекшее тело.

Как потом выяснилось, мощности аккумуляторов не хватило для того, чтобы притягивать якорь реле, и недостающей силой временно послужил я.

— Все не могу понять, — говорил мне счастливый, отмеченный начальством Кувалда, — солдатская смекалка тебя тогда выручила или национальная?

«Должна работать связь!» — пели мы, маршируя по плацу. И связь работала. Во всяком случае, в нашем дивизионе, пока я там служил.