ПИШИТЕ МНЕ

плакат Ф. Нелюбина

плакат В.Меншикова


ЕФИМ ЕФИМОВСКИЙ

«… НЕ ЗАТУПИТСЯ НАШ
„БОЕВОЙ КАРАНДАШ“

История в лицах
=====================
титул

ЕФИМ ЕФИМОВСКИЙ
«… НЕ ЗАТУПИТСЯ НАШ
„БОЕВОЙ КАРАНДАШ“

История в лицах

 

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Петербуржцы старшего поколения несомненно помнят плакаты „Боевого карандаша“, вывешенные в окнах Дома журналистов на Невском, на стендах заводских цехов и ЖЭКов, на вернисажах в Союзе художников, в других выставочных залах нашего города.

В шестидесятые годы художники и поэты этого сатирического объединения были известны в городе ничуть не меньше, чем артисты театра или кино.
С книжных прилавков мгновенно исчезали сборники с репродукциями плакатов „Боевого карандаша“. В Домах культуры, в парках и садах, в заводских клубах проходили встречи с представителями этого острого
на карандаш и рифму содружества.
Ну и, наконец, те, кто пережил блокаду в сознательном возрасте, расскажут о плакатах „Боевого карандаша“ как о той духовной пище ленинградцев, которая, если не заменяла хлеб, то, по крайней мере, придавала силы в борьбе с голодом, холодом, артналетами и в самые тяжкие дни сохраняла веру в нашу победу…

„Боевой карандаш“… А что собственно это такое? Откуда он взялся
на питерской земле? Где его корни?
В бурном двадцатом веке в Петербурге-Петрограде-Ленинграде рождалось и умирало немало творческих объединений, которые снискали себе славу в истории нашей культуры.
Были объединения только художников, например, „Мир искусства“, только литераторов, например, „ОБЕРЕУты“… Художники и поэты между собой объединялись значительно реже (футуристы).
В броских агитационных плакатах Окон РОСТа яркий рисунок почти всегда соседствовал с хлестким кратким стихом. Это объединение и явилось одним из прародителей нашего „Боевого карандаша“.
И все-таки „Боевой каранадаш“ — это чисто питерское, ленинградское явление, отличное от московского издательства „Плакат“, прямого продолжателя «Окон РОСТа». Ведь здесь, в «Боевом карандаше», выпускались не столько агитационные плакаты, сколько сатирическо-юмористические листы, близкие по духу и форме лубочным картинкам или полосным цветным иллюстрациям сатирических журналов. И поэтому в родителях «Боевого карандаша» числятся помимо названных и журналы: «Сатирикон», «Бегемот», «Крокодил», и другие подобные издания.
Русские и советские карикатуристы такие, как В.Дени, А.Реми, Н. Радлов, А.Радаков, Б. Малаховский, Д. Моор, М.Черемных, Л.Бродаты, Б.Ефимов, Кукрыниксы и другие являются учителями наших «карандашистов» разных поколений…

«Боевой карандаш» — это явление советского, ленинградского искусства, уникально еще потому, что коллектив просуществовал на службе у государства под строгим партийным контролем ровно пятьдесят лет. (Сюда включены и послевоенные годы вынужденного бездействия).
«Карандаш» закрылся за год до распада СССР, как бы предсказывая неизбежную гибель и своего кормильца.

Время летит вперед со скоростью письма в Интернете, сегодняшняя молодежь уже отряхнула со своих ног прах предыдущего несвободного, тоталитарного прошлого и пошла широким шагом дальше в век демократический, рыночный, компьютерный…
И что молодым сегодня до тех, кто творил это прошлое, был его частью и никак не может его отринуть, выкинуть из памяти.
Но забывать это время для нашей общей пользы и, впрямь, никак нельзя.


Вот почему я, бывший поэт «Боевого карандаша», (из его последнего «младшего поколения») , постепенно впрягся в работу по созданию книги о своих старших друзьях: художниках и поэтах… Я понял, как важно сохранить для истории советского искусства, петербургского, (какого хотите) , образы этих людей, их судьбы, характеры. Я звонил старым художникам и поэтам по телефону, снимал их на видеокамеру, записывал в блокнот или на диктофон наши разговоры, беседы, их воспоминания… Я рассматривал бережно сохраняемые архивы, меня посвящали в «страшные» семейные тайны, о которых молчали десятилетиями… Ведь я был свой, я тоже был карандашист.
Жизнь стариков в нашей стране не просто тяжела, она порой трагична. И все-таки эти люди не жаловались на судьбу, не ворчали на новое время, они показывали мне свои старые и новые работы, рассказывали о выставках у нас, за рубежом, о своих сегодняшних творческих достижениях.
Большинству карандашистов сегодня за семьдесят, а то и за восемьдесят, а одному даже за девяносто. Их память поражала меня. Их литературные дарования восхищали. А ведь я говорю о художниках…




В «Карандаше» работали выдающиеся графики и живописцы, ныне, к сожалению, забытые. Я не историк, не теоретик искусства и не художник. Я литератор. И то, что мне удалось в жизни — стать автором трех десятков книг для детей и взрослых, поработать в театре и, может быть, главное, трудясь над этой книгой, осмыслить через судьбы старшего поколения историю своей страны и свою собственную жизнь — во всем этом я вижу огромную роль коллектива «Боевого карандаша», моих друзей и коллег по творчеству. О них эта книга.
Вспоминать былое мне помогали не только ныне здравствующие художники и поэты, но также вдовы и дети уже ушедших…
Я писал эту книгу, оглядывая прошлую жизнь в «Карандаше» и то, что было вокруг, со своей колокольни. И не пытался быть объективным. Тех, кого я лучше знал, с кем дружил, тем и уделял в этой книге больше внимания.
И пусть простят меня те, кому-то покажется, что я неверно расставил акценты, не обо всех рассказал и не всем воздал должное.

 


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
СТАРШЕЕ ПОКОЛЕНИЕ

«Боевой карандаш» — трижды рождался и трижды умирал. Первое рождение коллектива приходится на декабрь 1939 года — начало белофинской компании. Работал «Карандаш» одну зиму, а потом на время закрылся, чтобы вместе со всеми подняться на бой с фашистами в 41-ом. В 45-ом году поредевший коллектив художников и поэтов отпраздновал Победу и ушел на 11 лет в «отпуск». Считалось, что в мирное время сатира не нужна. Но в 1956 году состоялось третье, и последнее, рождение «Боевого карандаша». В 1990 году он закрылся уже навсегда.

Я опять и опять вспоминаю то время, когда два раза в неделю, в понедельник и в пятницу, на Большеохтинском 6, (это был последний, четвертый, адрес «БК») в помещении издательства «Художник РСФСР», в небольшой комнате редакции, собирались к 17 часам художники и поэты, и к деревянному планшету крепились один за другим оригиналы плакатов художников и читались к ним стихотворные подписи поэтов.
Худсовет во главе с И.С. Астаповым в последние годы под руководством Д.Г. Обозненко) высказывал свое мнение. Говорили, советовали и другие члены коллектива. Была, в общем, неофициальная, товарищеская обстановка. Раздавался смех и возгласы одобрения, но чаще слышались замечания и весьма суровая критика. Еще помню юбилеи, выставки, встречи, капустники. Смех в коридоре издательства и нежелание расставаться с коллегами и друзьями даже на несколько дней. Атмосфера в «Боевом Карандаше» была, на мой взгляд максимально свободная в несвободной стране.

ГЛАВА 1
«ТРИ БОГАТЫРЯ»


РОЖДЕНИЕ «БОЕВОГО КАРАНДАША»
(историческая справка)

Официально время рождения творческого коллектива «Боевой карандаш» — декабрь 1939 года. Во время финской компании группа ленинградских художников решила поддержать боевой дух наших солдат веселым плакатом. Напечатать его и разослать по воинским частям. Собрались в Союзе художников, на Герцена 38, и нарисовали картинку: кто елку, кто «игрушки» на ней.

За основу плаката взяли форму русского лубка, где кроме рисунка полагался стих. В памяти еще были плакаты окон РОСТА со стихами В.Маяковского.
Название «Карандаш» возникло от названия стенгазеты графической секции. Кто-то к карандашу, пририсовал винтовку. «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо» — вспомнили стихи Маяковского. Так возникли эмблема и название «Боевого карандаша». (По другим сведениям, стенгазета с отделом «Боевой карандаш» и даже рисунком, прообразом будущего первого плаката, была выпущена в «Детгизе“ — в том месте, где работали в ту пору молодые художники и поэты). Напечатали первый плакат литографским способом на ватмане, всего сто экземпляров, и раскрасили вручную. Бойцам плакат понравился. Просили присылать еще.

Авторами первого плаката (листа) “Боевого Карандаша» были молодые художники И.С. Астапов, О.Г. Верейский, В.А.Гальба, В.И. Курдов, Н.Е.Муратов, Б. Ф. Семенов, В.А. Тамби, И.В. Шабанов. Плакат назывался «Новогодняя елка у белофинского волка». Помимо них в выпусках первых 3-х плакатов 1939- 1940 -х годов участвовали: Т. И. Певзнер, Г. Р. Шевяков, стихи к плакатам написал Е.Е. Ружанский.

Так родился «Боевой карандаш».

 

САМАРСКИЙ КРЕСТЬЯНИН
(Иван Степанович Астапов)

Во главе коллектива
Руководителем «Боевого карандаша», председателем художественного совета с 1956 по 1982 годы, был Иван Степанович Астапов — мастер графики и живописи старой русской реалистической школы рисования, блестящий иллюстратор И. Тургенева, Л. Толстого, Г. Успенского, А.Радищева, С. Каронина и других русских писателей…
Астапов запомнился мне широким по характеру человеком, бурно реагирующим на все, что происходило вокруг. То смеющийся во весь голос, то гневно молчащий, беззвучно шевелящий губами, то, в стремлении добиться тишины, стучащий своим массивным серебряным перстнем по столу. Когда он хохотал, то откидывался на диван, и его ноги в черных модных туфлях задирались кверху и всем были видны из-под брюк его яркие красные носки. Глаза его при этом сжимались в щелки, рот растягивался чуть не до ушей, подвижный крупный мужицкий нос раздавался вширь, а нижняя челюсть с красивым подбородком выдвигалась вперед. Смеялся Иван Степанович заразительно, по- детски, при этом успевая поглядывать вокруг, как бы приглашая всех последовать его примеру, а потом прикладывал выглаженный, сложенный вчетверо белоснежный платок к краешкам глаз и вытирал слезы. Когда Астапов злился, то зрачки его превращались в белесые бусинки, мясистый нос багровел, а губы тряслись… Иногда он вставал из-за стола и подходил к плакату, надевая очки, но чаще без очков просто подносил свой длинный подрагивающий указательный палец к глазу, чтобы рассмотреть рисунок. Красивые темно- русые волосы с проседью были у него аккуратно зачесаны назад. Ни бороды, ни усов руководитель «Карандаша» никогда не носил. На Ивана Степановича во время худсоветов были нарисованы десятки или даже сотни шаржей, а художником Дмитрием Обозненко для капустника была изготовлена плоская кукла с двигающимися руками, ногами и с нижней отваливающейся челюстью.
Ходил Иван Степанович широким медленным шагом, слегка откинув голову назад, как ходили во МХАТЕ в чеховских пьесах.
В семьдесят пять лет он упал, сломал шейку бедра, но упорными тренировками через пару месяцев поднял себя с постели и опять стал ходить в «Карандаш», руководить коллективом.
Художник Ковенчук перефразировал название пьесы Найденова и сказал про нас карандашистов — «дети ванюшины». Были у Ивана Степановича «дети» в «Карандаше» любимые и не очень. Вторым доставалось. Однажды про художника Ефима Рабиновича он в сердцах сказал: «Не получаются плакаты, пусть в аптеке торгует».

Политические взгляды Председателя Худсовета были, как впрочем, у большинства карандашистов, коммунистическими, советскими, но с Н. Я. — постоянным консультантом от обкома партии, Астапов часто не соглашался и своим авторитетом и должностью отстаивал работы художников.
В партию, несмотря на многократные уговоры начальства, не вступал, притворно говоря, что не понимает в этом ничего.

А вообще, для меня Иван Степанович был человеком из далекого прошлого. Я не удивился, когда на мой вопрос о его детстве, он ответил, что работал мальчиком на побегушках в чайной и продавал с лотка пирожки и бублики.

Кулачный бой в замоскворечье

Как я потом узнал из его монографии, Иван Степанович, потомственный крестьянин — хлебороб, родился 25 марта 1905 года в селе Романовка Николаевского уезда Самарской губернии. Отец его, Степан Никифорович, в поисках заработка переехал в большое торговое село и там на паях открыл чайное заведение и пекарню.
Через пару лет отец разорился, и в 1914-ом году вся семья перебралась на Волгу, в Самару…
В Самаре подростком пережил Астапов тяжелые годы революции, междоусобной и кровавой Гражданской войны, годы страшного голода в Поволжье. Иван вырос закаленным и выносливым юношей, не раз участвовал в уличных кулачных боях. Там же в Самаре он учился в приходской школе и в художественной студии, где познакомился со своей будущей женой и другом на всю жизнь -Деборой Михайловной.


По совету друзей в 1923 году Астапов приезжает в Москву и поступает в студию к знаменитому художнику и педагогу Д.Н. Кардовскому. В то время, когда модные революционные художественные течения властвуют над умами молодежи, когда Малевич, Татлин и Филонов в Петрограде создают свои школы беспредметного искусства, в студии Кардовского по старинке каждый день с 9 утра до 10 вечера рисуют то обнаженную модель, то портрет, то занимаются набросками… Здесь же в Москве Астапов в последний раз участвует в кулачном бою замоскворецких с заканавскими. В отцовской солдатской шинели, подпоясанной веревкой, Иван защищал честь заканавских и показал свою молодую удаль и силу.
Я предполагаю, что, возможно, просто за хороший обед встал он в ряды мясников или пекарей. Ведь в то время не было у него ни теплого угла, ни денег на пропитание, пробивался он случайными заработками и жил где попало. Вскоре Д. Н. Кардовский узнав о бедственном положении Ивана, отменяет ему плату за обучение.

«Крючники на Волге»
Благодаря решающему слову И.С.Астапова меня зачислили в эту профессиональную организацию. Что ждало меня в ненадежном творческом мире, я еще не представлял, но, бросив инженерную работу, совершил прыжок над пропастью. Достигну ли я противоположного края, должно было показать время.
… Помню, однажды с другими художниками я пришел в просторную квартиру-мастерскую Ивана Степановича Астапова на Красной (ныне Галерной) улице. Посреди комнаты на громадном мольберте стояло полотно, закрытое занавеской. Когда занавеску отдернули, то я увидел его работу конца двадцатых годов «Волжские крючники». В этой картине, наполненной русской широтой и силой, я увидел то, что было главным в его душе. То, что было в его детстве, юности и осталось с ним на всю жизнь. Понял истоки его оптимизма, жизнерадостности, заразительного смеха и буйного гнева.
Вот как описывал эту картину искусствовед И.Г. Мямлин:
«… Крепкие кряжистые мужики стоят на берегу реки, откровенно и неумело позируя художнику. Круты их плечи, мощны жилистые шеи и руки, широки спины: перед нами грубые, сильные, интересные в своей типажности люди».

Я очень ценю подарок Ивана Степановича — монографию с надписью «Молодому Берлину от старика Астапова».

Иллюстратор классики

Признайтесь, кто сейчас перечитывает И.С. Тургенева? А.Н.Радищева? Писателей 19-ого века: Н. А. Полевого, В.Ф. Одоевского, М.Н. Погодина, М. И. Загоскина? Когда-то их всех с почтением и любовью проиллюстрировал И.С. Астапов. Он сумел передать в своих рисунках быт старой России, живые образы мужиков, помещиков, чиновников, купцов. Он эту старину знал не понаслышке. Иногда одними тонкими линиями, только контуром передавал характеры, психологию, схватывал суть ситуации, которую описал автор.
Повседневный тяжкий труд, нищета, бесправие, унижение одних, лизоблюдство и вороватость других, лень, барство и самодурство третьих… «Всё это мы проходили», — скажут бывшие советские школьники. Всё да не всё. Если сейчас вглядеться в иллюстрации И.С. Астапова, то можно увидеть за реалистической картинкой философское обобщение жизни России, того давнего времени. В его иллюстрациях — не повторение мыслей русских писателей, а их концентрация. Ведь девятнадцатый век — это предтеча двадцатого, и там-то этот забитый, униженный, терпеливый, но могучий народ, к которому в руки попадет оружие, пойдет крушить вся и всех, кто подвернется ему под руку. Глухонемой Герасим наконец-то заговорит, и от его баса содрогнется Россия. … Как жаль, что выдающаяся работа И.С. Астапова: иллюстрации к рассказу И.С. Тургенева «Муму», известны только нынешним старикам, да и то не всем. Как художник так сумел проникнуть в душу глухонемого и передать его чувства и драму скупыми средствами графики, одному богу известно.

И еще меня восхищает астаповский «Портрет отца в шляпе» 1930 года:
настоящий горьковский тип с широкой душой, умудренный жизнью.
Обыкновенное земное лицо русского человека, крестьянина ставшего городским жителем, много повидавшего и много испытавшего.
И столько упрямой силы в его взгляде, столько нерастраченной энергии, так горделива посадка головы на красивой шее — все это говорит о том, что Россию не сломили и никогда не сломят самые тяжкие испытания.

Смерть великана

Иван Степанович Астапов был от бога художником, редактором и руководителем, и еще воспитателем и учителем. Как в своих рисунках и картинах, так и в жизни он был тонким психологом, знатоком людей. Поэтому в коллективе уживались и сатирики, одаренные великолепным чувством юмора, и люди, почти начисто его лишенные, зато отличные рисовальщики. Художники талантливые и не очень. Поэтов (по-нынешнему, текстовиков) в «Карандаше» никогда не считали «людьми второго сорта»…
Благодаря Астапову в большей степени, в коллективе выработался тот уровень художественно-сатирического обобщения, который, несмотря на все запреты Обкома, читался и в пропущенных через сито цензуры листах «Боевого карандаша».
Словом, Астапов Иван Степанович и другие «отцы-основатели» создали разнообразный многогранный коллектив, но руководил всеми в пору его расцвета — один человек.

На смерть Ивана Степановича Астапова я написал:

Он сын эпохи.
Сын страны России.
Широк душой, как русская река.
Тянул баржу, пока хватало силы.
Искусство потеряло бурлака.

Рассказывали, что умер Астапов так. Был приступ с сердцем. Приехала скорая. Стали делать кардиограмму. Вдруг молоденькая сестра испуганно говорит:
-Пульса нет!
Иван Степанович побагровел:
-То есть, как пульса нет! Это ваша аппаратура такая! Ничего не умеете! Медики, называется! — И умер от разрыва сердца.

 

«Боевой карандаш» в середине 70-х, когда я пришел в коллектив был театром, где все играли предназначенные им судьбой роли. У каждого имелось свое амплуа. Были у нас свои «герои-любовники», «трагики» и «комики»… переводе на амплуа художников-сатириков — это были те, кто рисовал жанровые сценки, многокадровые плакаты, басенные персонажи, современные лубки и т.д)
Художники в этом театре были и актерами, и зрителями. Нет, конечно, настоящими зрителями были простые советские люди. Но во время обсуждения плакатов их не было. А встреч с народом в цехах, на «фабриках дымных», в клубах с каждым годом становилось все меньше. Тогда как на заседаниях худсовета два раза в неделю старый «режиссер» так заражал всех своим оптимизмом, своей энергией, что художники и поэты, как малые дети веселились или хмурились, рассматривая оригиналы плакатов, вывешенные на доске-мольберте для обзора. И праздник царил в их душах. В кулуарах звучали шутки, хохмы, анекдоты.

Поговаривали, что руководство политической организацией давала Ивану Степановичу определенный статус среди художников и возможность быстрее получить звание. Может быть и так. Но ничего особенного он у государства не заслужил, а свою роль руководителя он не играл, а проживал всерьез.
Однако ничего вечного не бывает.
И как режиссерский театр умирает вместе со смертью своего руководителя, но еще держится по инерции лет 10-15 под началом лучшего ученика, так и «Боевой карандаш» еще работал и без Ивана Степановича.

Но это уже был театр теней. И смерть советского государства и КПСС его убила окончательно.


ИЗ ДНЕВНИКА ХУДОЖНИКА «БОЕВОГО КАРАНДАША» ВАСИЛИЯ ДУБЯГО

28 июня 1979 года
… И.С. вспоминал свои встречи с Д. Кардовским (отзывался о нем с теплотой и благодарностью) , К. Рудаковым и даже П. Филоновым.
Последний произвел на И.С. большое впечатление.
— Это, — как говорил Иван Степанович — был человек, похожий на какого-то пророка. Поражал фанатической убежденностью своих взглядов.
В конце встречи И.С. предложил мне писать, как он выразился, «летопись „Боевого карандаша“. Я отказывался, ссылаясь на отсутствие литературного дара.
— А ты, попробуй, — говорит, — Пускай это будет коряво. Это ничего, после сам будешь тянуться к бумаге и перу.

УРАЛЬСКИЙ САМОРОДОК
(Валентин Иванович Курдов)

 


Старики
Работал в „Карандаше“ один из его основателей — замечательный рисовальщик, иллюстратор „Рикки-тики-тави“, „Лесной газеты“, „Айвенго“, „Калевалы“, заядлый охотник — Валентин Иванович Курдов. Говорили, что его род и впрямь ведется от курдов, а его отец одно время работал секретарем у самого Н.Г. Чернышевского.
Валентин Иванович с Астаповым частенько по-стариковски пикировались. Когда Курдову присвоили звание народного художника РСФСР, мы устроили небольшой банкет.

Как обычно на стол выставили водку, бутерброды с колбасой и килькой. юношеских лет на дружеских фуршетах ничего другого я на столах и не видел). Художники дарили шаржи, поэты читали экспромты, все шутили, смеялись. Я, ничего не подозревая, тоже прочел четверостишие:

Художник — званье благородное,
Так повелось из века в век.
А уж кому дают „народного“,
То он великий человек.

Астапов почему-то покраснел:
— Ну, уж ты хватил, Фимочка! Великий!!! А я, допустим, только вчера об этом узнал.
Курдов:
— А на секции (графической секции Союза художников — прим. автора) неделю назад объявили.
Астапов:
— А я на секцию не хожу.
Курдов:
— А надо ходить, Ванечка! Надо ходить!
И еще долго пререкались в том же духе. Иван Степанович, конечно, переживал, что званием „народного художника“ его обошли. Он был только „заслуженный деятель“…

В Петрограде
Отец Валентина Ивановича Курдова действительно был в юности секретарем у Н. Г. Чернышевского, учился в Казанском университете, участвовал в студенческих акциях протеста, (вместе с Володей Ульяновым) , был исключен, но все-таки получил высшее образование.
Родился и вырос Валентин Иванович на Урале, где отец работал врачом. Учился маленький Валя в Перми и Екатеринбурге, а в начале двадцатых поехал поступать в Академию художеств, в Петроград.
По рассказу самого Валентина Ивановича в Екатеринбурге с друзьями- подростками он частенько бегал в печально знаменитый ипатьевский дом, где была расстреляна в 1918-ом году царская семья. В подвале они видели следы от пуль на стене. Все в основном низко, близко от пола и только несколько выбоин на уровне головы. И они, мальчишки, тогда решили, что после вынесения приговора, все упали на колени, и только царь остался стоять с царевичем на руках.
В начале 20-х экзамены в Академию Художеств в Петрограде были отменены. Важно было лишь происхождение абитуриента. С первых же дней учебы в Академии подружился Курдов на всю жизнь) с будущими мастерами книжной графики В.Чарушиным, Ю. Васнецовым и Н. Костровым.
В Петрограде-Ленинграде Валентин ходил на вечера С.Есенина и В.Маяковского. Дружил с Н.Заболоцким. Работая в Детгизе и других издательствах, хорошо знал Д. Хармса, А.Введенского, С.Маршака, Е.Шварца … Фамилии выдающихся людей, о которых рассказывает В.И. Курдов в своей книге воспоминаний, изданной в середине девяностых, можно перечислять долго.
Вот как Валентин Иванович описывает свою первую встречу с большим городом. (Из книги В. И. Курдова „Памятные дни и годы“)
«Город ошеломил меня. … Я чувствую себя маленькой букашкой.
Со скрипом и звоном ползут вереницей один за другим трамваи. Знаю, что на Васильевский остров идет трамвай номер 4. Вот он подошел к остановке. Толпа людей бросилась, сшибая с ног друг друга, на посадку. Я не умел работать локтями, и меня оттерли».

А вот наводнение 1924-ого года глазами истинного художника.

«… Когда трамвай пошел по мосту через Неву, все бросились к окнам. Невероятное зрелище представилось мне. Нева шла вспять, не шла, а рвалась яростно и быстро. Свинцовые тяжелые валы подталкивали друг друга, словно торопились скорей вырваться на волю. Ветер срывал седые гребни белой пены и бросал их далеко вперед. Вдогонку низко по небу неслись темные тучи. Казалось, под мостами Неве нет места. Она бешено бьется о гранит, вода уже вровень с мостовой…
… Ветер осатанел совсем. Началась буря. С грохотом срывало с крыш железо, ломало водосточные трубы, валились на землю вывески и заборы, падали и катились по улице круглые афишные тумбы.
Погасло электричество. Летело все. На улице днем стало темно.
Вода залила всю улицу … Сквозь рев ветра из подвала греческой хлебопекарни раздавался визг поросенка, вероятно, он тонул.
… Вот мы видим бредущего по пояс в воде, шатающегося человека, ветер сорвал с его головы шляпу, по апостольской лысине и рыжей бороде узнаем нашего любимого профессора Александра Ивановича Савинова… »

Рисунок с натуры

К своему сожалению, в те годы, когда я встречал Валентина Ивановича довольно часто, у меня не хватало воображения и проницательности для того, чтобы понять, что я вижу перед собой живую историю нашей петербургской культуры. По-моему, много лет Курдов даже не обращал на меня ни малейшего внимания. И лишь однажды, когда в шутку подражая нашим художникам-карандашистам, я тоже достал тетрадку и начал рисовать всех подряд, а потом показал мастерам свой примитив, то, увидев на листке себя, Курдов вдруг достал авторучку и расписался на моем рисунке. Это было в 1983 году.
Нависшие темные брови, карие глаза, нос с горбинкой действительно таили в Валентине Ивановиче какую-то далекую связь с восточными предками. Огромная седовато-лысоватая голова Курдова, почти без шеи, грузно сидела на его небольшом туловище. Я помню Валентина Ивановича уже в преклонном возрасте, страшно сутулым, дремавшим на худсоветах, но сохранившим ясность мысли, работоспособность, и, конечно, иронию. Иногда рискованную. Например, Леониду Каминскому, который свои карандашные работы стилизовал под старинные лубочные картинки, Курдов как-то с хитринкой заметил:
«Любите вы, Ленечка, НАШ лубок… ». Каминский обиделся.
А художник Меньшиков, любимый ученик Курдова, продолжил эту мысль, нарисовав к Лениному юбилею шарж, где одел еврея Каминского в русскую национальную одежду … И все засмеялись.



В то время когда национальный вопрос политикой партии был загнан куда-то в подсознание, недомолвки, разногласия и обиды редко, но все же вырывались у нас наружу, хотя и не портили радужную картину «дружбы народов» в «Боевом карандаше». Так, например, однажды к нам заглянул не совсем трезвый, но талантливый художник-график, бывший карандашист… Он посмотрел на меня в коридоре и буркнул что-то вроде: «Еще одного приняли!»
Потом мне объяснили, что у этого художника не совсем благостное отношение к людям, как теперь иногда говорят, не титульной нации. И он, когда выпьет, не всегда может эти свои чувства держать при себе. Поэтому в наш «Боевой Карандаш» дорога ему с некоторых пор была заказана. А причиной послужил такой случай.
Однажды в «творческом» ресторане он в изрядном подпитии сказал вслух: «Ненавижу жидов и коммунистов». Завязался скандал.
Один из карандашистов (еврей по национальности) влепил ему пощечину. основном за первую часть фразы).
Этот случай получил огласку и поведение невоздержанного на язык разбирали в Союзе художников. Кто-то за него заступился, мол, с кем не бывает. Но председатель собрания был к провинившемуся невероятно суров:
-Действительно, — повторил он, с кем не бывает…, но зачем ты «второе» — то сказал?

 

Ученик Малевича и Лебедева

Но вернусь К Валентину Ивановичу Курдову.
Учился он Петрограде — Ленинграде в те бурные годы, когда новое революционное искусство сбрасывало с «корабля современности» старую русскую классику. Супрематизм, конструктивизм, кубофутуризм, аналитическое искусство царили тогда в классических стенах академии художеств. В.И. Курдов тоже отдал новым течениям дань. Учился у Малевича, бывал у Филонова. Но впоследствии отошел от них, хотя уроки авангарда не прошли для него даром.

Прочитав воспоминания В.И. Курдова, я вдруг осознал, что его молодость пришлась на переломные годы России, когда революционный романтизм в головах молодых людей, поиски и споры десяти послевоенных лет сменились всеобщим страхом, подозрительностью, слежкой ГПУ, НКВД, тюрьмами и расстрелами. Русский авангард, появившийся на свет в начале 20-ого века продемонстрировал свободу духа, тягу к эксперименту, новаторству, он был частичным возвратом к знаковому искусству лубка, русской иконы, но уже на новом уровне. После 17 года авангардисты считали, что их искусство как раз и есть то, что более всего необходимо стране победившего пролетариата. Но по мнению новой власти любое искусство должно быть абсолютно понятным и подконтрольным.
В конце тридцатых некоторые ученики Филонова были репрессированы. Сам мастер чудом уцелел. И возможно, его спасло то, что его квартира-мастерская и так стала его добровольной тюрьмой, где он бедстововал, голодал и отказывался от какой либо подачки и возможности продавать свои картины. А НКВД любило забирать людей из теплой постели, из уютной жизни и бросать в сырые, темные казематы.
А тут… новый протопоп Аввакум. Что с него взять!


Курдов на долгие годы станет учеником выдающегося художника и экспериментатора в искусстве Владимира Васильевича Лебедева.
У Лебедева он научится скупыми, но выразительными средствами передавать любую натуру, живую природу.
Как сделать лисицу на рисунке пушистой? Причем только двумя цветами черным и белым. И Курдов под лупой рисует на белом листе черные точки разных размеров и мех лисицы или мангуста переливается, мы видим его красоту и объем. Познакомившись с Виталием Бианки Курдов много путешествует, изучает природу, становится иллюстратором — натуралистом. Для детей важна точность, правдивость изображения, живость, веселость. Все это есть в иллюстрациях В.И. Курдова и останется для новых и новых поколений школьников. (Если, конечно, они не разучатся читать книги).
Похоронен Валентин Иванович на Волковом кладбище. На его могиле установлен памятник: закрытая книга с фамилией художника на лицевой стороне переплета и на корешке. Есть и памятная доска на доме, где жил художник.

Благодаря руководству «Карандаша» и, в частности Валентину Ивановичу Курдову требования к технике рисования будут весьма высокими и от этого общий уровень плакатов безусловно выиграет.

 

ИЗ ДНЕВНИКА ХУДОЖНИКА «БОЕВОГО КАРАНДАША» ВАСИЛИЯ ДУБЯГО


20 февраля 1980 года

Помогал Курдову красить рамочки для его будущей выставки в Русском музее. Работали в мастерской, которая находится в ЛОСХе на самом последнем этаже.
Много интересного за этот вечер услышал я от В.И.
После окончания работы сбегали в магазин, и В.И. продолжил свои воспоминания. Много разговоров было о знакомстве В.И. с П.Филоновым…

 

ЗАБАЙКАЛЬСКИЙ КАЗАК
(Николай Евгеньевич Муратов)

На худсовете

Художник Николай Муратов, знаменитый иллюстратор Салтыкова- Щедрина, один из создателей «Боевого карандаша», в конце тридцатых годов носил прозвище Муратино. Он нарисовал иллюстрации к книге А. Толстого «Буратино» — отсюда и прозвище. (Тут следует сказать, что в 1938 году арестовали и расстреляли замечательного художника Бронислава Малаховского. Он только что сделал рисунки к этой книге Толстого, но их изъяли, и работу передали Муратову.) Я запомнил Николая Евгеньевича совершенно седым, в очках с бородкой от уха до уха и с усами. Сама фамилия художника и явно восточные скулы говорили о том, что в его роду были и тюркские корни. Но несомненно преобладало нечто исконно русское, неудержимо лихое и самобытное. Все у него в характере было чистое, открытое, без примеси притворства, хотя и не без хитринки, лукавства. Родом он был из забайкальских казаков. Голос, очевидно от курения, был у Муратова хриплый, навечно простуженный…
Как член худсовета Муратов должен был обсуждать плакаты, давать оценку. Но он всех хвалил, иногда ерничал, говорил что-то невпопад, шутил. Иван Степанович одергивал Муратова, даже порой стыдил, как маленького…
Как будто между ними, стариками, черная кошка пробежала и притом давно. В конце концов Муратова, по-моему, вывели из членов худсовета. Я, честно признаться, тогда совсем не знал творчества Николая Евгеньевича, и главное, не понимал его стиля рисования какого-то размашистого, небрежного, как будто незаконченного или эскизного. Я хотя и слышал, от других, что Муратов отличный художник, но поверить в это до конца не мог.
И еще я видел, как трудно было ему в то время угнаться за новыми веяниями в юморе и сатире и требованиями обкома. Поэтому плакаты он приносил редко. Однажды прикрепил к мольберту заявку. Как он сам говорил, «почеркушку». Почти каракули. Где- то что-то было заклеено и полуотклеенное болталось, и юмора в реплике никакого не было. Люди на плакате у него казались какими-то кривыми, изогнутыми, полузачеркнутыми. «Да, он, наверное, рисовать разучился“ — подумал я тогда про Николая Евгеньевича.
Все члены худсовета молчали. Представитель Обкома, консультант Н. Я. демонстративно плечами пожал. Мол, сами видите, что 
за ерунду Муратов опять принес…
Иван Степанович тоже был возмущен:
-Не понимаю!» — сказал он и по коленям себя хлопнул! — Ну что это! — и зрачки вверх закатил и ресницами быстро-быстро заморгал.
(Это Каминский потом здорово копировал). А Муратов как бы извиняется: «Ну ладно, ладно. Я снимаю» — и, краснея, плакат в трубочку уже свертывает… И на место садится.
А я думаю: «Может, заголовок ему предложить». А потом другая мысль закрадывается: «А зачем? У него все равно плакат не пройдет! Если к нему так относятся».
А бывало, что Иван Степанович как бы пожалеет Муратова, махнет рукой: «Ну, отдавай, мол, Кюннапу (художественному редактору). Он разберется: где надо подотрет, подчистит. Докрасит».
А Кюннап, как обычно, покраснеет и выговаривает Ивану Степановичу:
— А почему я должен листы за всех дорабатывать, пусть сдают, как положено. Мне оригинал для печати нужен!
И все опять понимают, что стар стал Муратов и ему теперь в «струю» не попасть. И ему не то, что как «ассам» художникам по два-три плаката в месяц не сделать и зарплату 600 — 900 рублей не получить, а дай бог один плакат в полгода через худсовет провести.
Если бы я понимал тогда, глупый, что эти «каракули» Муратова подороже иного проходного веселенького плаката стоят. Потому что в них в этих нервных штрихах-линиях живая душа художника бьется. И не может она фальшивить. Просто времена сменились и эта душа не понимает, что вокруг происходит, что и как нужно рисовать, чтобы всем угодить. И ходил Муратов в коридоре, бесцельно заложив руки за спину, и долго курил на лестнице. А листы Муратова все равно одними из лучших в итоге оказались. Потому что сатира его жила не в придумках, не в характерах персонажей, не в манере рисования, а во всем сразу и непонятно было, как он этого достигал. (Как говорили древние: «искусство в том, чтобы не было искусства»). И на выставках «Боевого карандаша» его многие всегда «первым сатириком» признавали.
Но я тогда был далек от этих «высоких материй», мне бы свои сорок рублей за подпись к плакату заработать. Семья выросла и вообще…


Подарок Муратова

Но что-то во мне ему нравилось.
И однажды он подошел, обнял за плечи и попросил мой альбом «для художников» на три дня. И нарисовал там по доброте душевной мне несколько цветных шаржей на старых карандашистов и свой автошарж тоже. (Как я потом понял, это были хорошо отработанные за много лет рисунки, вроде, как у артистов, коронные номера.)
И еще он изобразил железнодорожную платформу с колесами, а на ней молодое (тогда уже среднее) поколение — Ковенчука, Каминского, Травина, Кюннапа, отъезжающих куда-то, а себя рядом с Курдовым и Астаповым внизу в виде провожающих в женских платочках: «на деревне расставание поют». Это была подпись. А означало это, что время их, стариков, прошло, а у молодых еще все впереди. И то, что в прошлом времени не мог Астапов так им командовать. Потому что на равных они все существовали. И он не меньше Астапова имеет заслуг, как основатель «Карандаша».
Впрочем, и В.И. Гальба мне говорил, что он и Муратов главными застрельщиками всего этого дела были в конце тридцатых. И еще приписал Муратов, что когда-то их, Астапова, Курдова и его, Муратова, «тремя богатырями» прозвали. Словом, веселая это была картинка и грустная. И тогда же Муратов меня попросил, чтобы я сочинил к картинкам и шаржам стихи. Мол, у тебя получится. Ты сумеешь.
Может, он имел в виду, что я воздам всем по справедливости.
— Нет, дорогой Николай Евгеньевич! (Это я к покойному художнику сейчас обращаюсь) Не разобраться мне в ваших спорах никогда! Да и нужно ли это делать! Но все же пишу о всех, просьбу Вашу выполняю.




Иллюстратор и скульптор

Если говорить о сатире в ее почти чистом виде, той, где юмор уходит на второй план, а на первое выходит гнев, острая ирония, сарказм, то в русской литературе это прежде всего, Н. Е. Салтыков- Щедрин, его «Сказки», а лучшим иллюстратором Щедрина, «Сказок» в частности) на мой взгляд, является Николай Муратов. Хотя у него много было конкурентов: Самохвалов, «Кукрыниксы», Б.Ефимов, те же карандашисты М. Мазрухо, Д. Обозненко и многие другие… Муратов передает сам дух произведений великого писателя, масштаб его сатиры и делает это опять же не просто мастерскими приемами, а чем-то другим, идущим от сердца художника и русского человека, гражданина России.

И еще одна мысль пришла мне сейчас: «цвет» в тридцатые и послевоенные годы был редкостью во «взрослых» да и в «детских» книгах для старшеклассников, и штриховой черно-белый рисунок Муратова действует на нас читателей в иллюстрациях к Салтыкову-Щедрину порой сильнее, чем, если бы эти рисунки были цветными. Сама жизнь России в изображении писателя кажется мне суровой черно-белой, как на старой кинопленке. Да, одним только пером, в книжной графике Муратов сумел передать всю гамму и палитру человеческих чувств.
Кроме рисования Муратов занимался еще и лепкой: делал небольшие статуэтки. Их отливали в фарфоре на заводе имени Ломоносова. (Нам одну чудную собачку недавно подарила дочь Николая Евгеньевича Инна Николаевна.) Были у Муратова и лепные шаржи на художников. Я видел фигурки Ивана Харкевича, Леонида Каминского, Георгия Ковенчука.
Время идет шамотовые оригиналы разрушаются, а копии, пусть не фарфоровые, а хотя бы керамические делать никто не берется. Никому это не нужно.
И гибнет художественное достояние России. Потому что эти статуэтки: «Карабас -Барабас», «Пленные немцы», «Русский солдат» и другие, на мой взгляд, работы выдающегося мастера.


Детгиз и «Боевой карандаш»

Учителями Муратова были Н. Радлов, Б. Антоновский — художники- карикатуристы тридцатых годов. Несмотря на сугубо «советские» темы того времени, рисунки этих мастеров вызывают до сих пор и улыбку, и восхищение. Словом, поучившись у таких достойных учителей, Муратов занял свое место и в журналистике, и в плакате и в книжной графике. В тех же тридцатых он активно сотрудничал в детских журналах «Чиж» и «Еж», «Костер» и там сдружился с поэтами Д. Хармсом, А. Введенским, Н. Олейниковым. Кстати, одно из своих знаменитых стихотворений о таксе и бульдоге Хармс написал к веселым картинкам Николая Муратова, взяв их из издательства на выходные.


«Для детей нужно писать так же, как для взрослых, только лучше» —
говаривал Максим Горький. А рисовать?
Вот поэтому в ленинградском Детгизе тридцатых годов собрались
не только талантливые писатели, но и отличные художники.
В штате издательства числились Николай Евгеньевич Муратов- художественный редактор журнала «Костер» и Борис Федорович Семенов — художественный редактор «Чижа» и «Ежа».
Вот что записал Николай Евгеньевич Муратов в своем рукописном альбоме в 1976 году:
«Как в любом советском учреждении в Детгизе была своя стенгазета.
Стенгазета называлась „Карандаш“. Газета была веселая: стихи, фельетоны, пародии, конечно же, карикатуры. И писать и рисовать было кому. Шла война с белофиннами, и наряду с материалами местного значения, стали рисовать карикатуры на темы военных событий (замечу, что уже тогда Ленинград был затемнен, на некоторых мостах
стояли зенитки…) »
И вот в детгизовской стенгазете 1939 года появились карикатуры Н Муратова:
«Кто уважать нас не привык, тот попадет на этот штык» (Стихи Н. Дилакторской) и «Руки прочь от Ленинграда — краткий справочник для любого гада» (Стихи Н. Дилакторской).
И была еще карикатура Шабанова И. В.
«Маннергейм — слуга двух господ».
Однажды в Детгиз пришел художник Г.Н. Веселов, (он оформлял книгу Ф. Голубевой «Мальчик из Уржума») и по поручения партбюро ЛОСХа предложил художникам издать их рисунки в виде отдельных листов.
Так в канун нового 1940 года в Союзе художников произошло то, о чем 
было уже рассказано в исторической справке в начале этой главы: совместными усилиями нескольких художников родился первый плакат «Боевого карандаша»: «Новогодняя елка у белофинского волка»

 

Экспромт М. А. Дудина

Поскольку я сам литератор, то меня при написании этой книги интересовала дружба художников-карандашистов с известными поэтами и писателями, а также литературное творчество самих художников «Боевого карандаша».
Иван Ивановича Харкевич продиктовал мне по телефону шуточное стихотворение Михаила Дудина, посвященное его другу Николаю Муратову. Думаю, ценность этого, наверное, мало кому известного экспромта Михаила Александровича Дудина, как раз в его «домашности», шуточности… Вот отрывок из него…

М.А. Дудин
Н. Е. Муратову

Ой, вы, сверстнички-погодочки,
Ой, ты белый свет живой!
Пристрастился крепко к водочке
Муратино пожилой.

Ой, вы девочки и мальчики!
Ради зелена вина
Продал он оригинальчики
Салтыкова-Щедрина.

Жизнь повел Муратов праздную…
Был по месяцу заход.
Стал лепить он живность разную
На фарфоровый завод.

Не однажды крепко пиво пил
И садился за станок.
И такую штуку вылепил,
Даже сам понять не мог.

Не сдержалось сердце бедное…
В голове его содом.
Получилось что-то среднее
Между львом и верблю\дом…


Очевидно, не все я дослышал так, не все так запомнил Иван Иванович Харкевич. Но одно ясно: рукописный оригинал мы не увидим уже никогда.

Как мне, кажется, этот шуточный экспромт Дудина совсем не говорит о том, что Николай Евгеньевич пил горькую, забыв обо всем на свете. Как всякий русский человек он, наверняка любил в праздники посидеть с друзьями. А уж на острый язык Михаилу Александровичу, кто только не попадал. Да и не поверил бы мне никто, если бы я сказал, что настоящий русский талант был трезвенником. Я лично таких людей не знал. Вспоминается Иван Андреевич Крылов: «По мне уж лучше пей да дело разумей».

Рукописные журналы

Я рассматриваю рукописные журналы Муратова которые он делал для своей дочки. Это рисунки, экспромты, беглые записи пером, тушью.

Из рисованного рукописного домашнего журнала Н.Е. Муратова. «Мой Костер»
В День рождения Дочке

В 13 лет ты должна понимать кое-что …
Я знаю, что ты поймешь…
«Люби свой народ, дочерью которого ты являешься — это не сложно.
Народ — это миллионы пап и мама, тетей и дядей, еще через 13 лет тебе будет 26 лет — и вот тогда ты должна быть достойна своего народа — будь же достойна.


Я же хочу, что бы ты не была старухой… Будь вечно юной — увлекайся, ошибайся, дерзай, создавай, разрушай (если будет необходимость и потребность сердца — чувства, то есть) опять создавай, и люби, люби и ненавидь — вот и все.

PS. Счастлив сознанием, что не вся обязанность по воспитанию лежит на мне, а то чему бы научил я свою дочь!
На собак брехать? Рубить? Так ведь это врожденное… Хотя у нее есть казацкая кровь, но ведь она девка…

 

 

ГЛАВА 11

КАРИКАТУРА СРАЖАЕТСЯ

 

„БОЕВОЙ КАРАНДАШ“ В ГОДЫ БЛОКАДЫ
(историческая справка)
С 1941 года в осажденном Ленинграде „Боевой карандаш“ возобновил свою работу. Особенно активно в то героическое время трудились И.С. Астапов, В.А. Гальба, В.И. Курдов, Н. Е. Муратов. Зверства фашистов, героизм наших солдат и простых ленинградцев, возмездие врагу — вот темы плакатов и карикатур „карандашистов“.


Кто же еще в блокаду работал под маркой ставшего знаменитым в ту пору
коллектива? Это Н. М. Быльев, Ю.Н. Петров, Л.Я Елькович, И.М. Ец, В.А Кобелев, Н.М Кочергин, В. А Тамби, Холодов И. А.и опытные мастера графики и живописи Г.С. Верейский, Н.А. Тырса, В.А. Серов.
Некоторые из них не дожили до Победы.
Вот поэты, которые работали бок о бок с художниками в годы войны:
Н. Дилакторская, Н. Тихонов, А. Прокофьев, В. Саянов, Б. Тимофеев, С. Спасский.

В ОСАЖДЕННОМ ЛЕНИГРАДЕ

Герцена 38

Я стал заниматься блокадной историей „Боевого Карандаша“
еще в середине восьмидесятых, когда ленинградский детский журнал „Искорка“ в лице его редактора Д.Б. Колпаковой заказал мне материал к 9-ому Мая. Я расспрашивал Николая Евгеньевича Муратова, вспоминал свои беседы с Владимиром Александровичем Гальбой тому времени уже покойным) , делал поэтические наброски. И, наконец, стихотворный рассказ о подвиге Владимира Гальбы был опубликован в одном из номеров журнала с заголовком „Сатира на передовой“. А в 1987 году в театре „Эксперимент“ мы выпустили спектакль „Карикатуристы“ памяти В. Гальбы, рассказали со сцены о „Боевом карандаше“ времен блокады.
И вот совсем недавно, года три назад, я пополнил свою программу школьных „писательских встреч“ темой «Карикатура сражается». (Эти беседы обычно проходят в дни прорыва блокады в конце января). Собирая материалы для патриотического урока, я несколько раз встречался с дочерью Н.Е. Муратова Инной Николаевной, с художником Иваном Ивановичем Харкевичем и другими карандашистами-ветеранами. Посетил я также музей «Прорыва блокады» в городе Кировске, приобрел там открытки с военными плакатами «Карандаша». Это были работы Николая Быльева, Владимира Гальбы, Валентина Курдова и других.
Вот он знаменитый плакат Курдова военной поры: «Сели!» Два фрица- парашютиста, угодив на партизанские вилы, грустно констатируют: «Я тебе говорил, Ганс, что в России нет удобных посадочных площадок».
Этот плакат и сегодня вызывает дружный смех ребят, когда я выступаю
в школе и показываю увеличенные репродукции работ художников.
Как вспоминал в своем документальном очерке поэт Вольт Николаевич Суслов, плакат Валентина Ивановича Курдова «Сели» он увидел на доме номер 8 по пятнадцатой линии Васильевского острова… «почти рядом с булочной. Мимо него в ту первую грозную военную зиму еще с ночи выстраивалась очередь, которая больше стояла, чем двигалась. Было неизвестно: привезут ли хлеб? Наверное, потому, что этот плакат ближе других висел к моему дому, я особенно хорошо его запомнил. Другие как-то стерлись, ушли в запасники памяти, но стоит мне их увидеть вновь — память сразу подсказывает: вот этот — „Напоролся „ — висел в клубе имени Орджоникидзе; тот — с торчащим из земли хвостом гитлеровского стервятника — в бомбоубежище;, а плакат „Летчик Виктор Талалихин“ — на рубке небольшого военного корабля, вмерзшего в невский лед у гранитной стенки набережной“.
Сегодняшним молодым да и всем, родившимся после войны,
трудно представить в какой обстановке приходилось жить и бороться людям в ту пору. Ленинградцы привыкали к смерти, к голоду, к холоду… Вот отрывок из воспоминаний дочери Николая Муратова Инны Николаевны о своем отце:
До войны мы жили на улице Некрасова… В блокадные дни папа работал и жил в Союзе художников. Это его спасло, ведь тогда же в нашу комнату попал снаряд. С крыши Союза папа видел, как бомбили зоопарк — убило слониху, горели „американские горки“. Самое страшное — это был холод.
Когда во дворе у художника В.А. Власова снаряд разворотил сложенные поленницы дров, папа вместе с В. Курдовым перенесли часть дров в квартиру к Власову и всю ночь грелись у огня. Немцы в ту пору разбрасывали листовки — „Чечевицу съедите — город сдадите!“.

Из фашисткой стихотворной агитации слышал я еще один „шедевр“ первых месяцев войны. Когда ленинградки рыли окопы на подступах к городу, немецкий самолет сбросил листовки с таким содержанием:
«Дорогие дамочки не ройте ваши ямочки! Придут наши таночки, зароют ваши ямочки“. (Об этом мне рассказывала моя теща — участница блокады).
А сейчас передаю слово блокадному мальчишке, питерскому поэту, тоже работавшему одно время в «Карандаше“.

Лев Гаврилов
„Баллада о куске хлеба“
(отрывок)

… Придет рассвет — уходит мама…
А я на улицу — в ларек,
Сто двадцать пять блокадных граммов
Несу как праздничный пирог.
„Съедай же!“ -
Все во мне кричало.
Но я на стол кладу кусок
И режу вдоль его сначала
И часто-часто поперек.
Не спрашивай:
Так больше разве?»
Нет,
Это тайна бытия-
Мной так растягивался праздник
Соединенья:
Хлеб и я.
Я знал, что мама в этот вечер
Опять поделится пайком
и скажет грустно:
«Человечек,
Давай по крошке с кипятком?»…
Но днем в холодной комнатенке
Я шумно шарил по углам
И все отыскивал в потемках
Какой-то несъедобный хлам…


Поэт Вольт Николаевич Суслов в 1989 году в канун 50-летия «Боевого карандаша» написал о нем объемистый очерк и передал его Николаю Евгеньевичу Муратову с просьбой проиллюстрировать.
Никто из них не мог предвидеть, что «Боевому карандашу» остается жизни всего один год. И что даже юбилейной выставки не состоится. И когда мы, карандашисты младшего поколения, уже задумывались о другом куске хлеба, понимая, что страна меняется на глазах, наши «старики» все еще не могли поверить, что «Боевой карандаш» никому уже не нужен.
Когда я писал эти свои воспоминания в начале 2007 года, то неожиданно узнал от дочери Н.Е. Муратова о рукописи В.Н. Суслова. Я вскоре познакомился с этой работой и считаю необходимым процитировать те строки, которые касаются самой тяжелой и самоотверженной поры деятельности «Боевого карандаша» — блокадной. Вольт Николаевич в ту военную пору был юношей и, конечно, ничего еще не знал о самом коллективе, но впоследствии много раз слышал рассказы о «блокадной» работе художников:

Из очерка Вольта Суслова

«Когда на нашу страну навалились гитлеровские орды, о первых карандашистах сразу же вспомнили. Уже 23 июня 1941 года В. Курдова, Н. Муратова, И. Еца, В. Гальбу срочно с нарочным вызвали в ЛОСХ.
Задача была ясна: нужен боевой плакат! Но какой? О чем? Член правления ЛОСХа Юрий Николаевич Петров взял газету „Правда“ и вслух прочитал статью „Фашизм — враг человечества! Смерть фашизму!“ Название статьи и стало заголовком первого плаката „Боевого карандаша“ времен Великой Отечественной войны. Через несколько дней он уже появился на улицах города.
В эти же дни ряды „карандашистов“ пополнили художники Иван Астапов, Николай Быльев, Иван Холодов, Николай Кочергин, Василий Кобелев. Работали с ними и Георгий Верейский, Владимир Серов.
Художники „Боевого карандаша“ не только звали на борьбу с заклятым врагом, не только стремились поддержать в ленинградцах боевой дух, но и учили владеть оружием, сражаться до последнего патрона, защищать свои дома, заводы. Хорошо помню плакат, в центре которого, всматриваясь в даль, с противогазной сумкой через плечо стояла на посту девушка. Рядом с ней в четырех кадрах было наглядно рассказано, что именно следует делать, если сверху посыплются бомбы. Назывался плакат: „Защищай свой город, свой дом“. Создали его художники И.Астапов и Г. Петров. Поэт Б. Тимофеев в стихотворной подписи к плакату призывал:

Организованным трудом
Мы город защитим,
В стальную крепость каждый дом
Умело превратим.
Изучим все, что нужно знать,
Чтоб другу помощь оказать
И смело справиться с врагом,
Владея пулей и штыком.

Уже после войны на выставках неоднократно встречал я плакат художника Н. Тырса „Тревога“.

Тревога! На небо взлетели
Столбы голубого огня.
Гремят по невидимой цели
Зенитки, наш город храня.
И знает разбуженный город:
зенитчик без промаха бьет.
И взрывом коротким расколот
Враждебный горит самолет.

Стихи к плакату написал поэт С. Спасский.

… Плакат с номером 1 вышел уже на третий день войны, а за ним последовали другие — одиночными выстрелами и очередями.
Создание каждого плаката было подвигом.
… Работали они по-прежнему в здании Союза художников на улице Герцена. Стены здания были проморожены насквозь. Белый пушистый иней покрывал их не только снаружи, но и изнутри. Окна были забиты фанерой („блокадным стеклом“, как говорили тогда ленинградцы).
Лишь в комнате, где работали художники, осколок настоящего стекла пропускал днем немного света. Холод сковал литографские камни. А для того, чтобы снять с них оттиск листа, камни требовалось подогреть. Чем? Как? Оставался единственный способ: отогревать камни теплом своего тела, собственным дыханием. Голод тоже не миловал…

Жили трудно. Редел строй „боевого сатирического взвода“.
С десантом морской пехоты погиб под Петергофом Иосиф Ец.
Умер от голода Иван Холодов — неизменный дежурный МПВО на крыше здания ЛОСХа, лихо сбрасывавший горящие „зажигалки“.
Пал на поле боя Юрий Петров, не стало Певзнера, Тырсы…
Уже когда в Ленинград пошел хлеб по ледовой трассе Ладоги, когда художники В. Курдов и В. Николаев работали над плакатом «медаль за оборону Ленинграда“, осколок вражеского снаряда скосил Василия Александровича Николаева».
Еще одна цитата из воспоминаний Вольта Суслова:
«Листы „Боевого карандаша“ адресовались в первую очередь казармам МПВО, дежуркам домоуправлений, бомбоубежищам. Ленинградцы помногу часов находились в этих помещениях, подолгу могли рассматривать рисунки. „Боевой карандаш“ к этому и приспосабливался… Его листы… охотно принимали на себя стихи, пословицы, частушки, а то и цитаты из инструкций, речей, выступлений … и называли их не „плакатами“, а „листами“.

За новый 42-ой!
Об этом случае рассказал мне когда-то сам Николай Евгеньевич Муратов. В декабре 1941 года друзья-художники собрались в мастерской на Герцена 38, в бывшей биллиардной, где они каждый день рисовали плакаты и карикатуры. Окна были забиты фанерой, тускло светила лампа, но Новый год друзья все же справили.

Праздничный стол

Союз художников. Блокада.
Разрывы. Голод. Темнота.
Здесь греют мастерской громаду
Дыханьем хриплым изо рта.
Домой отсюда не уходят,
Живут неделями подряд.
В глазах круги, и пальцы сводит…
Но ленинградцы ждут плакат.
… Карикатуру из газеты
Хранит в подсумке фронтовик.
… Вот снова взрыв, и рядом где-то 
Маячит смерти бледный лик.
Но молоды герои наши.
Цепляется за жизнь душа,
Мечтают о тарелке каши,
Дрова в буржуйке вороша.
… Решили в Новогодний праздник
Свой дух улыбкою поднять.
И стол едой разнообразной,
Как елку, стали украшать.
Селедку — Николай Муратов
На блюде подает… с лучком!
А Курдов сыром ноздреватым
Всех угощает за столом.
Грибочки — Васнецова Юры.
У Коли Быльева — салат.
Хоть рисовали не с натуры,
Щекочет ноздри аромат.
Вдруг рядом разорвало небо,
Собора осветив главу…
Заели водку коркой хлеба…
Всем тем, что было наяву.

Как генералы мужиков прокормили

Когда голод приковал художника к постели, и не оставалось сил даже для того, чтобы поехать в „Союз“ получить паек, Николай Евгеньевич еще раз оглядел свою комнату. „Где бы, — проносилась в голове одна и та же мысль, — найти хотя бы крошку… “ Засохшие недоеденные бутерброды, которые его капризная дочка перед войной бросала под шкаф, он уже давно отыскал и съел. Последний раз он выковырял рыбный скелетик из щели в подоконнике. Долго сосал его, но скелетик не мог утолить голод.
И тут взгляд художника упал на модели кукол, стоящие на письменном столе. Это были персонажи спектакля про гражданскую войну, карикатурные изображения белых генералов Деникина, Врангеля, Колчака, Мамонтова, Шкуро. Была и крыса из спектакля про Буратино. Художник рассеянным взглядом долго смотрел на эти куклы. Внезапно его обожгла мысль, от которой остановилось дыхание. Он вспомнил! Все вспомнил! Ведь эти раскрашенные куклы он лепил восемь лет назад из… хлебного мякиша!
Настоящего довоенного хлеба,
„Так генералы мужика накормили“, — вспоминал впоследствии об этом случае Николай Муратов.

Как съели Шушару
(По рассказу Н. Муратова)

Признаюсь вам: я не любитель крыс.
Но эту б с удовольствием разгрыз.
Жаль, откусить не смог и полноги,
Ведь зубы все шатались от цинги.
Шушара мне была не по зубам.
Пришли друзья. Так что же делать нам?
… Размачивали кукол до утра.
Вся краска с них снялась, как кожура.
Вот из Шушары вынули каркас.
И варево вскипело в тот же час!
Да с перцем, солью, лавровым листом!
Вкуснее ничего не ел потом…

Следует добавить, что в 1942 году, Николай Евгеньевич Муратов совершенно ослаб и не мог передвигаться, и его решено было отправить на Большую землю. До вокзала его повез на саночках его друг Валентин Иванович Курдов. Об этом случае написал поэт Валерий Шумилин.

Валерий Шумилин
(отрывок из стихотворения „Баллада о санках“).


«Художник Курдов вез собрата
Сквозь артобстрел, зловещий вой.
На детских саночках Муратов
Сидел больной, полуживой.

— Ну, как ты, Коля, чур, не кисни!
Не спи! В мороз опасен сон…
В глубокий тыл Дорогой Жизни
Уехал друг и был спасен.


В.И. Курдов о блокаде
(Из книги „Памятные дни и годы“)

… Никогда не забудется Ленинград, увиденный в ту блокадную зиму. … Сугробы снега завалили улицы и площади. Кружево заиндевевших деревьев и скверов придавало строгим архитектурным ансамблям волшебную театральность.
Посреди улицы протоптаны узкие тропинки, по ним еле двигаются
замотанные в платки и подпоясанные веревками нелепые фигуры истощенных людей с подвешенными на шее сумками и склянками. На саночках люди везут друг друга. Ощупью держатся за стены домов и волокут умерших, пытаясь добраться до кладбища…
… Идя мимо зашитого досками памятника Петру 1, у низкой решетки на углу набережной, в четырех шагах от моей тропинки, я вижу упаковочную коробку из-под американских галет с обычными для рекламы подписями и цифрами. В ней лежало замерзшее тельце младенца, На морозе он походил на фарфорового розового амура с заиндевевшими белыми ресничками.

Я остановился, пораженный странной и необъяснимой красотой увиденного. Великолепная классическая архитектура нашего города казалась несовместимой с торговой американской рекламой и лежащим трупом ребенка. Несоответствие лишь подчеркивало торжество сверкающего зимнего дня… Мне показалось все ирреальным, похожим на видение»

Как спасли Ивана Степановича

Недавно я побывал в гостях у внучки И.С. Астапова, в той квартире на Галерной улице, где он жил во время войны. Видел его плакаты военных лет, его рисунки, сделанные на передовой. Солдаты и командиры на отдыхе в казарме, в медсанбате, на привале, в землянках, в избах…
Художников часто направляли в командировку от газет на передовую не только для того, чтобы ленинградцы увидели лица тех, кто защищает их город, своих героев, но часто и для спасения от голодной смерти самих художников. Ведь там на передовой в течении нескольких дней или недель их бережно подкармливали. И все же этого было недостаточно для того, чтобы ослабевший организм окончательно справился с дистрофией. Какая бы участь ждала Астапова, питавшегося уже месяц рыбным клеем — неизвестно, если бы не запасливость няни Феклы Лаврентьевны, жившей в их доме с давних пор.
В самые суровые дни января 1942 Астапов получил письмо от жены. Среди «новостей из эвакуации» он нашел в письме два малопонятных на первый взгляд слова: «посмотри на шкафу», и Иван Степанович посмотрел. Старинный дедовский шкаф наверху имел углубление, и там до войны запасливая няня хранила непортящиеся запасы.
И о, чудо! Уже доходивший от голода художник обнаружил в тайнике 10 килограммов кускового сахара, гречку, рис, кукурузные хлопья. Это был настоящий клад.
Хватило понемногу надолго. Подкармливал Иван Степанович и своих друзей — художников. Каждый раз собираясь в Союз, он брал с собой спичечный коробок с колотым сахаром для товарищей.


Как я жалею о том, что не успел расспросить о блокаде своего отца, который ушел добровольцем в ополчение Октябрьского района, был контужен, ранен осколками в обе ноги и помнится, что в той самой разведке боем он еще притащил на себе в окоп умирающего товарища. Это был герой, который бросился на вражеский пулемет и скончался, не дотянув до медсанбата. Отец лежал в ленинградском блокадном госпитале, где кормили его деликатесом тех времен: «столярным клеем».

Вот и все, что я помню из рассказов отца. Зато в последнее время воспоминаний о блокаде и войне я «накопил», предостаточно… И одни из самых интересных мемуары (записки) сына скульптора И.В Крестовского — Олега Игоревича, моего соседа по даче во Мшинской. Совсем недавно, летом, Олег Игоревич, ученый гидролог, герой Чернобыля, скоропостижно скончался. О его смерти я узнал не на даче, а находясь в гостях у внучки Ивана Степановича Астапова Натальи Анатольевны. Оказалось, что ее родители гидрологи, ученики Олега Игоревича. Вот как тесен оказался наш петербургский мир.


Эвакуация
(Анатолий Захарович Давыдов)
К сожалению, я не был знаком лично с художником Анатолием Захаровичем Давыдовым, но часто слышал его фамилию от своего друга Виктора Травина. Виктор хвалил мне книги воспоминаний своего сверстника и соратника по «Боевому Карандашу».
Анатолий Захарович Давыдов пришел в «Боевой карандаш» в конце пятидесятых. Проработав там лет десять, он ушел из коллектива, чтобы полностью посвятить себя портрету, натюрморту, пейзажу, эстампу… И достиг в этой работе выдающихся успехов.
В свое время Давыдов привел в «Боевой Карандаш» несколько молодых способных художников, в том числе Владимира Меньшикова
и Юрия Трунева. Он был их наставником, помогал советами, делился
опытом.
Анатолий Захарович фронтовик, блокадник. Помимо занятий живописью и графикой он выпустил также семь книг прозы. В воспоминаниях Анатолия Давыдова зримо встают картины тяжелых дней его блокадной и фронтовой молодости…

 

БУХАНКА
(отрывок из книги А.Давыдова «Острова былого»)

… В дачных вагонах нас долго везли до Борисовой Гривы, темным вечером выгрузили прямо на лед.
Хлестал ветер, в темноте светился лишь утоптанный тысячами ног снег, а по нему медленно передвигались тени полумертвых людей. Много их было, не сосчитать. Постепенно глаза стали различать какие-то склады, укрытые брезентом, напоминавшие дровяные штабеля, другие — похожие на пирамиды. Около них стояли открытые грузовики. Ухо улавливало приглушенные разговоры, сквозь которые прорывались отдельные команды. Тарахтение автомобильных моторов указывало на то, что машины куда-то отбывают.
Ветер рвет брезент, обнажая огромные ящики, бочки, тугие мешки. За всем этим нагромождением что-то белеет и чуть искрится.
Это Ладожское озеро, скованное льдом. По нему предстоит переправа на ту сторону. Во тьме вспыхивает луч прожектора и вскоре гаснет.
Белесая пороша крутит меж складских штабелей, брезент то вздувается, то шелестит, то хлопает по земле, разъяренно и нетерпеливо, словно огромная сказочная птица в предсмертной агонии.
… Внезапно что-то скользнуло по снегу и больно ударило в ногу.
— Бери, — услышал я из темноты чей-то знакомый голос.
Это была целая буханка промерзшего черного хлеба. Я засунул ее за пазуху полушубка, прижав обеими руками к груди. Боже! Какая удача! Какое богатство! Это спасение, жизнь.
Сто пятьдесят граммов суррогата-хлеба в сутки, и вдруг, чуть ли не с неба — целый кирпич настоящего хлеба! За такое чудо на черном рынке тысячу рублей давали. Это же десять отцовских зарплат, горстка драгоценностей, пять вязанок березовых дров, полмешка картошки, килограмм конфет и сахара… А за кражу килограмма хлеба в военное время расстрелом пахло. Все это пришло мне на ум в этот миг, когда буханка была при мне, за пазухой, согретая скудным моим человеческим теплом. Совесть не мучила меня: голод замутил сознание. Жизнь во мне замерзала, и понимал я только это.
Когда открытая полуторка, наполненная полуживыми, окоченевшими доходягами, везла нас по льду Ладоги на другой берег, буханка согревала мою душу, и я нянькался с ней, как с грудным младенцем, отщипывая по малюсенькому кусочку черной пригорелой корки. Какое это было блаженство, какое великолепное кушанье — черный ржаной хлеб!
Я «не расставался» с буханкой ни на минуту, даже во время жестокой немецкой бомбежки в Жихарево, куда нас привезли машины. Помню, что под вой и свист летящих бомб я нырнул в какую-то яму и первым делом ощупал грудь, проверяя, здесь ли эта драгоценная буханка.
Глядя на черные «юнкерсы», я не боялся смерти, нет, я боялся потерять хлеб и, спрятавшись в неглубокой воронке, я думал только о спасительной буханке.
Человек, одаривший меня ею у ладожского берега, как и я остался жив, и всегда, когда мы с ним встречались, я вспоминал этот случай…
Теперь совесть нет-нет, да и напомнит мне ту ночь на станции Борисова Грива.
Каюсь я, что хоть и поневоле, но от кого-то урвал бесценную эту буханку, сохранив себе жизнь. Каюсь!


ЛИЧНЫЙ ВРАГ ФЮРЕРА
(Владимир Александрович Гальба)

«Что в первую очередь искали мы тогда в газете?
Сводку Совинформбюро, объявление о продовольственных
выдачах за подписью Андреенко и карикатуры Гальбы»
М.А. Дудин

Первый плакат

В середине семидесятых мой оклад инженера был ниже прожиточного минимума для семьи из трех человек. Зачисление в серьезную организацию при обкоме партии мне представлялось великой удачей. Да еще заниматься любимым делом! Учиться у больших мастеров! Но работать там хотели все, а попасть удавалось немногим.
Художник Леонид Каминский познакомил меня с Владимиром Александровичем Гальбой, и я, обнаглев, чуть не сразу пригласил маститого художника к себе в гости. В свою «комнату прислуги» в квартире — коммуналке, где мы обитали. Он даже ел сваренные моей женой щи, нахваливал их и удивлялся, что, прячась от сына, который рвал все подряд, я работаю на платяном шкафу. Там действительно стояла табуретка с пишущей машинкой и вторая табуретка для сиденья. Потолки старого дореволюционного дома это позволяли.
Я продемонстрировал художнику Гальбе полет рифмы под куполом мансарды, и он согласился сделать на мою тему плакат. Композиция была такой. За столом в институте приемная комиссия — Баран, Козел и Петух — оценивает ответ абитуриента-хоккеиста Жеребца с клюшкой: «Ни бэ, ни мэ, ни кукареку!»
Гальба сам великолепно выдумывал темы и заголовки плакатов, но тут решил использовать мою придумку. Ведь только как автору темы мне бы дали возможность подписать плакат. Если говорить честно, я предложил только идею в виде стишка:

Среди зверей прошел нелепый слух:
Все подчиняться будем человеку!
— Как! — закричал Баран, за ним Козел, Петух, -
Ведь он «ни бэ, ни мэ, ни кукареку»!

Владимир Александрович сделал из этой идеи сатиру на спортсменов, которых зачисляли в институты, несмотря на отсутствие знаний. Плакат художника утвердили. Но без принятого худсоветом текста я не мог быть зачислен в ряды прославленного коллектива. Первый мой вариант начинался так:

Он знает только «иго-го-го»,
Но примут в институт его…

Председатель худсовета улыбнулся. Я уже думал, что тяну самый счастливый билет в моей жизни. Но маститые поэты-сатирики выживали в этом коллективе только потому, что всю свою жизнь валили с ног всех, кто пытался отобрать у них часть их кровного заработка. Автор первого перевода «Сильвы» (помните: «Без женщин жить нельзя на свете — нет») Дмитрий Толмачев, сухой старик с неподвижной шеей (ею он крутил только вместе с туловищем) , с интонациями торжества в визгливом голосе заметил, что пишется «его», а читается «ево», и посему это никакая не рифма, а чистейшей воды профанация великого искусства поэзии! Я похолодел от ужаса.
Не приняли мои варианты и во второй, и в третий раз… Настал момент, когда поэт В. Алексеев, глава цеха стихотворцев, должен был торжественно передать «мой» плакат другому, а меня выдворить как неспособного к профессиональному труду. Но председатель худсовета (очевидно, из уважения к своему старому соратнику Гальбе) заступился за меня, и поэты, скрипя сердцем, утвердили мой десятый вариант:

Он «иго-го-го!» твердит в ответ.
Он в институт поступит?… Да!
В хоккей играет хоть куда!
Тогда вопросов больше нет!

Меня зачислили в коллектив сатириков. А тот первый мой плакат так и не вышел. Наша сборная по хоккею завоевала очередные золотые медали, и обком партии плакат к выпуску запретил. Мол, правильно, что спортсменов без экзаменов берут в институты!

 

В гостях у Гальбы

Говорили, что после кончины Владимира Александровича на одном из заседаний Обкома партии кто-то предложил назвать одну из новых улиц именем карикатуриста. Но это были только слухи и о какой улице могла идти речь, когда даже звание «Заслуженного» Гальба получил перед самой смертью. Словом, не назвали.
Когда Гальба умер, Виктор Травин¸ его ученик из студии карикатуры, сказал мне, что чувствует некую вину перед покойным учителем. Ведь последний год Гальба, уже неизлечимо болея, все же приходил в издательство «Художник РСФСР» и, не раздеваясь, тихо садился в коридоре. Он часами сидел так, опустив голову. Мы все выходили из комнаты «Боевого карандаша» о чем-то беседуя, чему-то смеясь, как будто не замечая его, пожелтевшего от болезни, тихо уходящего от нас в тот мир, о котором молодым думать не хотелось.
А в это время худсовету «Карандаша» поэт Валерий Шумилин представлял работу Гальбы. Уже явно не того прежнего остроумца и блестящего рисовальщика… И сам председатель худсовета Иван Степанович Астапов просто не знал, как помочь другу. Однажды Шумилин повесил плакат, на котором были нарисованы мусорные бачки и точки вокруг. Мухи.
Пахнуло «мелкотемьем». Но Иван Степанович вдруг поддержал плакат: «А что!? Ведь и правда, много мух! Слишком много мух! Кругом мухи!»
А ведь даже я, новичок «Карандаша» почти десять лет знал Гальбу, как неизменно веселого, остроумного, бодрого и жизнерадостного. Он, казалось, воспринимал только юмор, всегда был настроен на эту волну и, когда я однажды заунывным голосом стал читать ему в гостях свои «стихи об ученых» он вежливо слушал, но по его глазам я понял, что это совсем не то, что он от меня ждал.

Владимир Александрович Гальба был выдающимся художником, младшим современником знаменитой плеяды карикатуристов тридцатых годов. Еще мальчишкой я был влюблен в книги с иллюстрациями Гальбы — «Повесть о Ходже Насреддине», «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок», «Приключения Чиполлино»… Хотя тогда не запомнил фамилию художника.
Впоследствии моему старшему сыну Владимир Александрович подарил книжку «Айболит» со своими иллюстрациями. Там среди прочих веселых рисунков был такой: рыбка-мама везет рыбку-дочь в коляске-аквариуме.
Гальба был мастером каламбуров. Недаром он сочинял репризы для своего друга клоуна Карандаша. Остроты Гальбы мгновенно распространялись среди творческой элиты. Например, на каком-то банкете, увидев нашего знаменитого композитора с тарелкой в руках, Гальба заметил: «Соловьев с едой». А взглянув на крикливую афишу модного, но бесталанного певца, громко сказал: «Надо будет не пойти!». «Дали не дали» — это про то, как на таможне у художника реквизировали альбомы великого сюрреалиста Сальвадора Дали. Выезжая вместе с женой, переводчицей с французского, за границу, он подружился там с известными людьми — Джанни Родари и Жаном Эфелем. Шаржистом Гальба был уникальным. Только взглянув на человека, он мог тут же нарисовать на него шарж одной линией. Он даже выступал с этим номером перед зрителями.

Гальба был невысок ростом, но широк в плечах. В молодости он постоянно занимался спортом. Огромная гантель- штанга лежала в одной из его комнат. Его лицо с выдающимся вперед носом, элегантными усиками знали все ленинградцы по многочисленным автошаржам в газетах, журналах и книжках юмористических рисунков. В его внешности да и в характере было что-то от знаменитого итальянского комика Тото, аристократа и шута в одно и тоже время. Многочисленные альбомы со своими заграничными зарисовками, набросками, шаржами, он называл Гальбомами. (Где они сейчас? У какого коллекционера томятся в шкафу? Когда-нибудь, когда наш народ очухается от борьбы за выживание, и начнет создавать бесчисленные музеи, то в одном из них даже эскизы и наброски Гальбы займут свое законное место.)
Когда я приходил к нему, он сразу же начинал рассказывать веселые истории, демонстрируя мне при этом свои многочисленные реликвии: книжки, заметки из газет, документы.
Вот он показывает мне привезенные из-за границы эротические журнальные карикатуры, и я слышу его комментирующий иронический голос: «Не понимаю, почему меня это теперь совсем не волнует».
В разговоре с ним я иногда путал его отчество с кюннаповским * называл Владимиром Ивановичем. На это он тут же реагировал своим густым бархатным баритоном: «Фимочка, вы мне льстите». Настоящая фамилия Гальбы была Гальберштадт, но имя римского императора к нему прижилось и стало, по-моему, для него родным.

Его жена Анна Николаевна Тетеревникова как-то заставила мужа разгрузить квартиру, и Гальба подарил мне две годовые подшивки огромных по размеру польских журналов «Шпильки». Карикатуры из «Шпилек» в шестидесятые годы прославились на весь социалистический мир своей свободной манерой рисования и раскованным остроумием и послужили образцом для подражания некоторым нашим «карандашистам».
Гальба был очень рассеянным человеком. Только у него в автобусе могли вырезать внутренний карман пиджака с документами и деньгами так, что он это обнаружил лишь через два дня. При мне однажды раздался телефонный звонок, Гальба снял трубку и со словами «сейчас позову», положил трубку на рычаг, а потом крикнул жене: «Аня, тебя к телефону».
У Гальбы дома хранились трофеи Великой Отечественной войны — фуражка немецкого офицера и какие-то вражеские награды. Во время войны карикатуры художника на фашистских лидеров почти ежедневно появлялись на страницах ленинградских газет. Рисунки сопровождались меткими заголовками, а порой и стихами самого Гальбы. Однажды выступая в школе, я получил в подарок от учительницы две открытки 43- го года, которые хранились в коллекции, доставшейся ей от родителей. Эта была серия рисунков и стихов В Гальбы «Цепные фашистские собаки»

Квислинг

Не может спрятать хвост отвислый.
Терьер норвежский — кличка Квислинг.


На линии фронта

Как-то приехав к бойцам Ленинградского фронта Гальба на потеху солдатам нарисовал неприличные шаржи на главаря рейха в кителе, но без брюк. Причем в двух кадрах. Первый — до наступления на Ленинград, когда был подъем, и второй — когда они получили отпор, и все опустилось и сморщилось. Под вторым плакатом была подпись «После долгого стояния под Ленинградом»
Бойцы долго смеялись, а потом, по приказу политрука Фокина, разбили эти рисунки на квадратики и пропорционально перенесли краской на огромные куски марли. Эти «полотна» разведчики растянули ночью перед окопами фашистов на линиях электропередачи и на кольях.
Утром, когда рассвело, из наших окопов раздался хохот. Вскоре захохотал и неприятель. Вдруг смех противника смолк и началась беспорядочная стрельба по картинам. Но пули и снаряды только пробивали марлю насквозь. Тогда враги пошли в атаку. Наши встретили их смертельным огнем. «Это тот случай, — говорил Гальба, — когда смех убивал в буквальном смысле слова». (Недаром слова «умора» и «мор» -одного корня!) За свои рисунки и плакаты по совокупности Гальба был зачислен в личные враги Гитлера. Этот список приговоренных к повешению наши разведчики обнаружили у одного из убитых фрицев.

Политрук за тот подвиг был награжден орденом. А художник… Однажды он получил письмо из Германии:

«Герр Галба я сказать готов:
Спасибо! Данке шон!
Я из-за ваших плакатов
Моей нога лишен.
Хотел я снять карикатур,
Но снайпер русский: „Гут!“

Сказал немецкий профессур:
„Твоей нога капут!“
Поехал к муттер! Отшень рад!
Цурюк! Назад! домой!
А те, кто был под Ленинград,
Под Курск, Орел, под Сталинград
Сегодня нихт живой!

И наш герр оберст, остолоп,
Себе пустил дер пулю в лоб!

О письме мне рассказал сам Владимир Александрович. Хотя, может быть, точно такого текста письма и не было, а эти стихи я написал для спектакля „ Карикатуристы“.


Владимир Иванович Кюннап — художественный редактор „БК“. Так мы все звали его,
Хотя на самом деле его имя и отчество были другими.

„Карикатуристы

В театре „Эксперимент“, где я работал вместе с художником Леонидом Каминским в детском в спектакле „Урок смеха“, мы выпустили спектакль „Карикатуристы“, посвященный памяти художника.
Прошло несколько лет со дня смерти смерти Гальбы и я решил рассказать о нем со сцены „Эксперимента“ и обратился к руководителю театра Виктору Харитонову. Тот тоже знал Гальбу. Ведь Владимир Александрович мастер розыгрышей и актер в душе однажды принимал участие в шуточном венчании Харитонова и будущей жены в мастерской Лени Каминского: там Гальба предстал перед новобрачными в образе священника.
Сценарий представления придумывали мы с эстрадным драматургом Григорием Дединским, а ставил спектакль Виктор Владимирович Харитонов — главный режиссер театра.
Все события разворачивались в декорациях комнаты коллекционера Всеволода Владимировича Инчика. Большинство действующих лиц совпадало с исполнителями:
Коллекционер В. Инчик — коллекционер В. Инчик.
Поэт Ефимовский — поэт Ефимовский.
Майор в отставке Иван Михайлович Фокин — майор в отставке Иван Михайлович Фокин

Мы смехом всех людей излечим скоро
Без шприца, без анализа мочи.
Послушать выступление майора
Приходят сексуальные врачи.
(из моих „капустных“ театральных куплетов)

Здесь имеется в виду рассказ живого свидетеля подвига Владимира Гальбы во время войны: майора Фокина. Невысокий пожилой человек в военной форме с хитроватым мужицким лицом выходил на сцену и простыми русскими словами, почти не стесняясь в выражениях, подробно описывал то, что нарисовал Гальба на фронте зимой 1942 года. Зал при этом стонал от хохота.
Я думаю, что ни один артист не смог бы так сыграть. Остановить Фокина было невозможно и я, как ведущий спектакля, прилагал к этому титанические усилия. От моих потуг становилось еще смешней. Фокин заводился и не хотел уходить со сцены. (То есть из «комнаты» хозяина -коллекционера В. В. Инчика) Все же я пытался его остановить и ставил точку: «Ну, значит, перебили они фрицев?» А Фокин: «Да нет, не совсем». И опять продолжал свой рассказ. Люди буквально падали на пол. Некоторые на спектакль по несколько раз ходили ради этой сцены с Фокиным. Светлая память ему и Гальбе! Так героическое и смешное у нас часто живут рядом, как на картине Репина: «Запорожцы пишут письмо турецкому султану».
Виктор Харитонов ставил этот спектакль с большим энтузиазмом.
Мы с Григорием Дединским считались авторами этого действа, но, безусловно, главным творцом был Виктор Владимирович Харитонов.
Он сумел каждый документ, рисунок, плакат и нас, не актеров — заставить играть. И превратить все вместе в неповторимое событие, в спектакль. В настоящей ленинградской комнате Всеволода Владимировича Инчика на Гороховой улице, висели на стенах блокадные плакаты, фотографии. Художник Марк Смирнов все зарисовал и сфотографировал для того, чтобы на сцене это предстало уже декорацией.

История блокадного мальчика

С Всеволодом Владимировичем Инчиком я познакомился еще на давнем юбилее художника Владимира Гальбы в «Боевом Карандаше».

Рассказ гостя поразил меня. Двенадцатилетним мальчиком в блокадном городе Сева Инчик начал собирать свою коллекцию плакатов и рисунков художника Владимира Гальбы и других карикатуристов. Он аккуратно снимал их со стен домов, когда они уже начинали отклеиваться, вырезал из газет, перерисовывал из разных изданий. Вот как он сам вспоминает то время:
«Когда началась война, почти все ребяческие увлечения были оставлены и забыты, но карикатуры я продолжал собирать по-прежнему. В поисках газет с сатирическими рисунками я постоянно обращался к родственникам, знакомым, соседям и товарищам… Начинался голод. От недоедания я стал катастрофически худеть, зато тетрадь с карикатурами заметно толстела.
Когда объявляли воздушную тревогу, мама собираясь в бомбоубежище, брала всегда с собой продовольственные карточки, документы, деньги, а я прятал за пазуху свое сокровище — тетрадь с карикатурами. Каждый рисунок найденный в газете, вызывал у меня бурный восторг, поднимал настроение, помогал забывать ужасы войны»

Война прошла. Всеволод Владимирович закончил школу, институт, стал преподавателем Вуза и однажды осмелился позвонить своему кумиру Владимиру Александровичу. Так состоялась их встреча. Оказалось, что у Гальбы не сохранилось и десятой доли того, что собрал в свое время юный коллекционер.
При подготовке к спектаклю выяснилось, что Всеволод Инчик в детстве ходил в одну школу с братом Виктора Харитонова, Леонидом, знаменитым исполнителем роли Ивана Бровкина, (как известно, болезнь желудка, полученная маленьким Леней от недоедания во время блокады, через много лет свела его в могилу).

Настоящий интеллигент Всеволод Владимирович все делал с увлечением, талантливо и самозабвенно, в том числе, выступать с ним 
на сцене театра для меня было интересно и увлекательно.

Отрывок из стихотворения Валерия Шумилина, посвященного В. Инчику.

Госпитальная палата.
Стоном мрак гнетущий сжат.
Койки сдвинуты — ребята
Изможденные лежат.

Вова, как запеленован,-
Весь в бинтах — слеза в глазу.
Сбит дождем свинцовым Вова
Под обстрелом, как в грозу.

Плачет няня:- Святый Боже!
Видишь: все изнемогли.
Витя страшно обморожен,
Из сугроба извлекли.
… … … … … … … … … … … … …
Ветры с шумом гнут березки,
Вьюги яростно поют,
мамы спят на Пискаревском,
Полегли отцы в бою.

Иисус, услышь моленье,
Усмири звериный век!
Подрастает поколенье
Сплошь из сирот и калек.


Новые времена

В «Карикатуристах» была развернута история русской политической сатиры 20 века. Сатиры 1905-07 годов, 20-30 годов и времен ленинградской блокады. Замелькали увеличенные плакаты «карандашистов» Ивана Степановича Астапова, Николая Евгеньевича Муратова и Валентина Ивановича Курдова времен Великой Отечественной войны.
На сцену выходили современные карикатуристы Леонид Каминский и Виктор Травин и рисовали шаржи.

Замечательная музыка Владимира Сапожникова тоже сыграла в спектакле одну из главных ролей. Словом, зрители восприняли этот спектакль с воодушевлением. Вот одна из записей в книге отзывов:
«Странно: не знаю, к какому жанру отнести ваш спектакль „Карикатуристы“ Это и встреча с увлеченными людьми, нашими современниками, и литературно- музыкальная композиция, и драматическое представление, которое не оставляет равнодушным».
Спектакль шел полтора года при аншлаге.
Но положение в стране начало резко меняться, советская идеология рушилась, и я, исполняя роль ведущего, почувствую это слишком остро и скажу Виктору Харитонову, что участвовать в этом спектакле больше не могу. Я обращусь к худруку с этими словами в самый неподходящий момент.
— У меня сегодня в Москве умер брат, а вы … Харитонов махнет рукой, и я увижу слезы на его глазах.


Теперь для историков сатиры и юмора и Отечественной войны я скажу правду. Я узнал ее уже после смерти Владимира Александровича. Случай с карикатурами Гальбы на передовой произошел не на немецком участке фронта, а на финском. В районе станции Песочной. Но впоследствии, с 56 года, с момента начала «дружбы» с Финляндией, финны в рассказах самого художника превратились в немцев. Маннергейма давно уже не клянут, а хвалят. Он, говорят, спас Ленинград от бомбежек). В биографиях и монографиях Гальбы сказано так: «Во время посещения фронтовых частей нарисовал карикатуры на главарей фашисткого рейха»… А что за карикатуры и на каком участке фронта это произошло не уточняется.

 

ИЗ ДНЕВНИКА ХУДОЖНИКА «БОЕВОГО КАРАНДАША» ВАСИЛИЯ ДУБЯГО
14 июля 1980

«В. Гальбе и М. Гордону присвоили звание „ Заслуженного художника РСФСР“. Иван Степанович торжественно объявил об этом приятном известии и предложил в первых числах сентября отметить это событие.