ПИШИТЕ МНЕ

КАК Я НЕ СТАЛ АРТИСТОМ

автобиографическая повесть
(Отрывок)

Вступление

Страдал от неизвестности поэт:
Придет к нему известность или нет?

Судьба сталкивала меня с талантливыми людьми разных профессий:
инженерами, учителями, писателями, художниками, музыкантами, режиссерами, театральными артистами. Я в результате тоже перепробовал все эти занятия.
Некоторые, конечно, косвенным образом. Так, например, пел песенки на свои стихи в спектакле для детей и однажды на гастролях услышал от корреспондентки местной газеты: «А вы знаете, что у вас есть голос!». «Точнее наглость» — подумал я про себя, ведь слух и чувство ритма были у меня ниже среднего, и музыкой я никогда ни в каком виде не занимался. (Хотя мой младший сын Андрей Данилов стал дирижером).
Рисовал я тоже, — правда, недолго, —, но зато заслужил похвалу от профессиональных художников, как «примитивист -экспрессионист». Вел я в частной школе «уроки импровизации» — то есть побывал учителем. Еще был руководителем «театра затей» в музыкально- эстрадном объединении общества слепых, бизнесменом в начале девяностых, затейником на праздниках в ресторанах в те же годы, инженером в семидесятых, работал корреспондентом в газете «Ленинские искры», в сатирическом коллективе художников и поэтов «Боевой карандаш» я подписывал плакаты. Писал для эстрады, выпускал книги для детей про физику, химию, математику, русский язык… Всегда и везде хотелось только одного: найти себя. Достичь каких-то высот, и как результат заработать денег. И от восторженных поклонниц в то время я тоже бы не отказался. Возможно, это неосознанно, шло из самого полунищего детства… от тесноты комнаты в коммуналке и. т д. И от родителей тоже..
Мой отец до войны перепробовал много профессий: был пожарным в Пушкинском театре, официантом в ресторане, и, наконец, после фронта и до самой смерти проработал на заводе «Электросила».
Отец считал, что он мало чего достиг в жизни, но зато его сын…
Когда я, встав на стул, читал с выражением какое-нибудь стихотворение, он говорил матери: «Это второй Райкин будет». Когда я выигрывал у родственника партию в шахматы, он объявлял: «Это второй Ботвинник растет». Когда я играл в футбол на школьном стадионе, он, наблюдая, радостно сообщал другим: «Это Левин-Коган будущий». (Был такой игрок в послевоенном «Зените».) Когда мой стишок опубликовала заводская многотиражка, отец принес драгоценную газету домой и торжественно произнес: «Это будет второй… „ «Агния Барто“, — подсказала мать.
У меня было неотступное желание выбиться в люди. Я пробовал то одно, то другое, то третье… Но, видно, мне так и не представился тот единственный шанс, который переворачивает судьбу и говорит тебе: вот это твое, наконец-то ты нашел себя… держись этого… Я выпустил книгу о художниках «не затупится наш „Боевой карандаш“

ПУТЬ НА СЦЕНУ

ДОМ КУЛЬТУРЫ

В семь лет мать отвела меня в студию художественного слова при ДК Пищевой промышленности. В тот самый ДК, где в середине шестидесятых впервые выступил Владимир Высоцкий в Клубе песни „Восток“, где пели Клячкин, Кукин и другие барды.
Руководил ДК больше 40 лет Александр Павлович Ландау. Небольшого роста, неулыбчивый, строгий, он все дни заполнял работой. Смотрел на всех несколько брезгливо, недовольно… Он не прощал непослушаний, опозданий и прочего. Вел „журналы провинностей“. Его боялись все сотрудники. Но Александр Павлович мог оценить талант и порой продвигал стоящих людей.
Здесь в семидесятые годы происходили столпотворения на вечерах Юрия Визбора, Евгения Евтушенко, Андрея Вознесенского. Никаких объявлений и афиш. Только слухи и раздача билетов на предприятиях. Касса открывалась за час до начала. На выходе милиционеры и люди в штатском отнимали магнитофоны и рвали пленки. Это я видел сам. Поддержка московского министра позволяла Ландау уходить от удушающих объятий ленинградского обкома. Но когда министра сняли, тотчас полетел и Ландау. Это тоже происходило на моих глазах, я тогда работал в ДК.
Об этом Доме культуры напишет свою повесть замечательный¸ до обидного рано ушедший, писатель Сергей Янсон. (Разрешите похвастать: это я его устроил туда на работу.) В своей повести он обрисует последние годы, агонию этого учреждения советской культуры, всех его обитателей меня выведет в образе Леньки Круглова, этакого шустрилы, руководителя поэтического кружка).
А я помню рассвет ДК в середине пятидесятых, когда залы были полны на концертах самодеятельности. В то время слово „самодеятельность“ еще не несло в себе пренебрежительного и даже юмористического оттенка, появившегося позднее.
В 1954 году я на два года попал в руки педагога художественного слова, знатока русского языка, преподавателя университета Ефрема Владимировича Язовицкого. Вообще-то в студию брали с 10 лет, но я бойко прочел наизусть чуть ли не целую главу „Конька- Горбунка“ и был принят в кружок. За такое же исполнение русской классики на день раньше в парикмахерской меня бесплатно подстригли наголо — ведь я готовился в первый класс, а туда брали только лысых мальчиков.

ЛЮБОЧКА

Помню густые брови учителя, нависавшие над глубоко посаженными глазами, мягкий, теплый баритон, помню его игры, викторины, связанные с русским языком. Лет через двадцать в магазине „Старая книга“ я приобрету труд Ефрема Владимировича Язовицкого „Говорите правильно“ и найду в ней истории слов, крылатых выражений, фразеологический словарик… Со временем этимология станет моей самой любимой наукой, а игра со словом — главным поэтическим приемом.
В детстве я обожал импровизации, соревнования, игры. Однажды, хорошо потренировавшись, я произнес без запинки десять раз подряд „Шла Саша по шоссе и сосала сушку“ — и получил от Ефрема Владимировича заветную шоколадку!
В будущем в своих „игровых“ книгах я всегда отдавал дань скороговоркам.

Могли бы у глыбы
Сравнять вы углы бы,
Чтоб стали круглы бы
У глыбы углы бы.

Люди выдре сыр давали,
Выдру выдрессировали.

Часто за непослушание Ефрем Владимирович загонял меня под рояль. Ведь я не мог высидеть спокойно, слушая других, и всегда вставлял свои реплики, мешал. В школе за эти проступки меня выгоняли из класса, писали замечания в дневник, в конце концов, вызывали родителей, а здесь был рояль, из-под которого я тоже „доставал“ всех. Когда, наконец, наступала моя очередь, я становился у стены, напротив стола преподавателя и портрета Горького над ним, и читал стихи.
Объявляли меня на взрослых концертах так: «Выступает участник студии художественного слова Ефим Семенович Берлин». И выходил я, восьми лет от роду, ростом с табуретку. И на табуретку становился. И читал громко и с выражением.
Моим коронным номером в то время было стихотворение Агнии Барто «Любочка». Выступления шли чуть ли не каждую неделю. Жители микрорайона, улиц Правды и Марата, так и прозвали меня Любочкой.
Когда в конце шестидесятых я писал свои первые пародии почему -то на тему на «тему пожара», мне сразу же вспомнился незабываемый стиль
Агнии Львовны.:

Пожар, пожар на улице:
Соседский дом горит!
Вся улица волнуется,
А Светка не глядит:
— Пожар — не интересно!
Подумаешь, пожар!
Вчера вот Вовка Тихонов
С уроков убежал.
А Таня на ботанике
Не стала отвечать.
Сказала Анна Марковна:
— Мы будем исключать!

ЕЛЕНЕЙША

Руководить студией художественного слова на третий год моего тамошнего пребывания стала Елена Владимировна Леонтьева. Ее добрые, часто веселые глаза за очками с толстыми стеклами (Елена Владимировна была близорука) , ее глубокий, грудной, поставленный голос останутся в памяти на всю жизнь.
Мастер художественного слова, педагог с огромным стажем, Еленейша, так мы звали ее за глаза, была любима и уважаема всеми ее учениками разных поколений. Мне казалось, что она выделяет меня среди других, тратит на меня больше времени, чем на остальных ребят. Так говорило во мне мое тщеславие. На самом деле, она относилась ко всем одинаково чутко, даря тепло своей души и способным ребятам и тем, кто, казалось бы, ничем себя не проявил.
Когда речь заходит о школьных учителях, я с трудом могу вспомнить два-три имени. Я, конечно, благодарен и своей первой учительнице Галине Гавриловне Финиковой, и учительнице русского языка Ирине Степановне Гридиной, которые увлекали своими уроками и относились ко мне доброжелательно, несмотря на мое поведение… Но ведь человек учится не только в школе. И главные учителя, конечно, те, которые влияют на нашу судьбу… Но это становится ясным в ту пору, когда ты уже можешь оценить сделанное тобою за многие годы.
У Елены Владимировны я прозанимался почти пятнадцать лет с перерывом на армию. Она пыталась научить меня культуре русского художественного слова, от нее я получил те знания и опыт, которые помогали мне всю жизнь.
Иногда педагог просила меня в присутствии знаменитого гостя, бывшего ее ученика, что-нибудь   почитать или разыграть в паре с кем-нибудь   басню, например, «Волк и Ягненок». Я, конечно, изображал Ягненка, так как на Волка не тянул ни голосом, ни фактурой.
С детских лет я учился импровизировать в заданных обстоятельствах, и в дальнейшем это станет главным в моей работе со школьным зрителем.

В ПАРЕ С НЕЕЛОВОЙ

Елена Владимировна вела два коллектива. Другой, более именитый — в ДК Профтехобразования. В шестнадцать лет я стал ходить сразу в оба.
Парное чтение было одним из любимейших жанров педагога. Ее пары завоевали многочисленные награды на конкурсах. Известны были Боровков и Гаврилов, Мячков и Уплисов. Ее ученики потом передадут навыки своим ученикам…
Помню, как Елена Владимировна выбирала стихотворение или рассказ, и мы не просто читали, а разыгрывали его. Сначала я работал в паре с будущим артистом Кириллом Датешидзе: мы читали отрывок из поэмы В. Маяковского.
— Фимочка, — сказала
как-то   Елена Владимировна, — надо бы вам с Мариночкой поработать. Она способный человечек.
«Способный, — усмехнулся я про себя, —, а голос тихий!» Я воображал себя мастером и дальше своего носа ничего и никого не видел. А моей партнершей по «Королевскому бутерброду» Милна в переводе Маршака стала юная Марина Неелова. Красивая девочка с большими глазами, почти взрослая по развитию (за ней уже ухаживали наперебой наши юноши) , занималась у Елены Владимировны много лет в разных коллективах. Я на ее фоне смотрелся сущим ребенком, несмотря на свои шестнадцать. эти годы в техникуме я еще кидался на перемене тряпками и пока никак не мог вырасти в высоту. Это произойдет в 17-18 лет и сразу на 22 сантиметра.)
Марина скромно вела себя на занятиях и ничем особенным, на мой взгляд, не выделялась.
Хотя, конечно, выделялась, но я этого не замечал. Она уже была актрисой в студии художественного слова, где больше всего мы ценили чтецкие качества. А за скромность я принимал чувство собственного достоинства и, может быть, нежелание тратить свой пыл на то, чтобы здесь
что-то   кому -то доказывать. Ведь наверняка она уже в то время видела себя актрисой и больше никем. В инсценировках по Чехову ( «Юбилей», «Драма») блистали другие наши самодеятельные артисты: Коля Мячков и Вера Косенкова. И только потом, спустя годы, увидев Марину в кинофильмах, я понял, что она глубже всех нас понимала, чувствовала, многое копила в себе и ничего напоказ не выставляла.
В «Бутерброде» я читал за корову и короля, а она — за королеву и молочницу. Сохранилась даже кинопленка нашей репетиции. Это была работа киностудии Дома культуры. И именно нашу пару Елена Владимировна выбрала для съемок. Я думал, что из-за моей выдающейся персоны, но годы показали, что я ошибался.
На каком-то городском конкурсе, кажется, 5 молодежном фестивале, мы с Мариной завоевали почетную грамоту. Эту грамоту я потом показал в армии, и меня стали приглашать на ведение концертов в белорусский город Мозырь. Там я отдыхал от тягот военной службы, питался в офицерской столовой и чаще получал увольнительные. Но смех в том, что тогда сыграло роль слово «Грамота» и моя фамилия в ней. А фамилия Неелова ничего никому не говорила.
Когда-то мы с Мариной начинали репетировать сцену из «Ревизора»: Мария Антоновна и Хлестаков. «Отчего же далеко, когда можно близко… „ И я, помню, глупо хихикая, спросил педагога: «А что же, я и целоваться должен?“ семнадцать лет я еще ни с кем не целовался.) Вскоре репетиции наши закончились.
Недавно на юбилее Дома культуры Профтехобразования за праздничным столом меня представили как человека, который знал в юности народную артистку России Марину Неелову. Я встал и поклонился. Раньше, в годы моей молодости, как чудо показывали людей, которые видели Ленина…

ПУТЕВКА В ЖИЗНЬ

После армии я провалил в театральный, сдавая экзамены В. В. Меркурьеву (педагогу Нееловой). Читал чеховский рассказ „Сапоги“, как всегда пережимал, стараясь произвести впечатление, и был справедливо остановлен рукой мастера: „Достаточно“. И то правда — какой из меня артист! Вот разве что затейник! Но это я понял не сразу и все пыхтел, пыхтел, хотел работать на эстраде, потом сдался, пошел в инженеры, начал писать стихи…
И все-таки мне удалось поработать в театре, пусть даже экспериментальном. Я благодарен Елене Владимировне, ведь именно она дала путевку в жизнь и мне, и моим товарищам, многие из которых стали актерами, юристами, учителями, врачами, был даже один телеведущий. Русский интеллигент самой высшей пробы, она вынесла блокаду, красиво и достойно жила и работала и мужественно встретила тяжелую болезнь. Незадолго до своей смерти Елена Владимировна успела направить меня по нужному руслу, она велела мне писать стихи, для того чтобы самому выступать на эстраде со своими произведениями. Она понимала, что театрального актера из меня („мастера грубого гротеска“, по шутливому выражению жены) никогда не выйдет.
Я навестил ее в клинике в Песочном и помню слабой, исхудавшей, сидящей на кровати и еле слышно говорящей со мной о моих стихах, которые лежали у нее стопкой листков на тумбочке. „Тебе нужно писать и выступать!“ — сказала она мне за три дня до своей кончины.
Это ее пожелание я по мере сил выполняю по сей день.
Вот еще пример заботы учительницы о своих учениках. Эту историю мне рассказала дочь Елены Владимировны Виктория Федоровна. Когда Неелова уже училась в театральном был в это время в армии) , к нам в студию заглянула помощница режиссера Н. Кашеверовой в поисках актрисы на роль принцессы в фильме „Старая старая сказка“. И Елена Владимировна посоветовала ей обратиться „к Мариночке в театральный“. Так Марина Неелова получила шанс стать знаменитой еще в ранней молодости и с блеском его использовала.

СОЛО ЮРЫ ЗАНДБЕРГА

Готовил в театральный институт Марину Неелову ученик Елены Владимировны Юрий Маркович Зандберг. Я часто присутствовал на этих репетициях, когда Марина читала отрывок из „Сказки о мертвой царевне“. Читала не как детскую сказку, а с тонкой иронией, как шутку для взрослых. Эта была идея молодого блестящего режиссера. Елена Владимировна была противницей такой интерпретации классики, но не вмешивалась.
Великолепный чтец и талантливый режиссер телевидения, создатель первой игровой передачи для старшеклассников (еще до „Что? Где? Когда?“) , Юрий Зандберг прожил мало и не успел сделать даже части из того, что задумывал В последний раз я видел его в годы перестройки осунувшимся, небритым, но со всегдашним блеском в глазах. Он только что оставил прежнюю семью, женился на своей студентке, режиссере пантомимы, и искал комнату для жилья. Он пришел по моему приглашению в ДК Связи на Мойку на репетицию политического кабаре, сценарий которого написал я. Артисты играли сценки, пели куплеты на мелодии модного фильма „Кабаре“. Мы сидели с Зандбергом за чашкой кофе, вспоминали студию художественного слова… Расставались на неделю, а вышло, что навсегда.
В 1965 году с Юрой на моих глазах произошел один не слишком забавный казус. Мы выступали в концерте в Кремлевском Дворце съездов. Жили в Останкинской гостинице, гуляли по Москве. Дворец съездов показался мне чудом, я впервые ездил на скоростных лифтах, заходил в чистые мраморные туалеты. Впервые из-за кулис слушал оперу «Дон Карлос» и с изумлением наблюдал, как артисты в театральных костюмах режутся в антракте в домино.
Хоровое чтение — жанр двадцатых годов; после войны Елена Владимировна возродила его и довела до совершенства. Он завоевал популярность и принес нам всевозможные награды на конкурсах. Чтецы разбивались на голоса, и литературное произведение читалось как музыкальное. Маяковский, Демьян Бедный, Блок, Светлов… Стихи превращались в музыку! Получить сольную фразу в таких «хоровых» — это был удел самых голосистых, но иногда перепадало и другим…
Помню, как, декламируя Маяковского, Саша Афанасьев произносил своим густым сильным басом: «Которое тут временное? Слазь! Кончилось („кончилось… „ — подхватывали подголоски) ваше время!“ („ваше время… „).
Или как Марина Неелова, стоя в „женских первых“, спрашивала томным голосом: «Правда ль, что есть средь рабочих убитые?“. И Толя Беркетов в образе офицера отвечал с усмешкой: «Жертвы! Без жертв, моя прелесть, нельзя… „. (Это из „Главной улицы“ Демьяна Бедного.)
Итак, в Москве нам вручили стихотворный текст, далекий от классического, которым мы должны были приветствовать очередной съезд партии. За день до выступления какие-то строгие высоченные дяди в черных костюмах внесли изменения в слова солиста нашего коллектива Юрия Зандберга (он был специально приглашен Еленой Владимировной для поездки в Москву). Эту белиберду о партии и съезде трудно было не то что выучить, но и произнести. И Юра на выступлении забыл текст. Слова о «дерзновенном двадцать третьем“ вылетели у него из головы.
Наступила зловещая тишина. В зале сидело Политбюро во главе с Брежневым и прочие… Елене Владимировне за кулисами стало плохо. Что было бы дальше с ней и с нами, неизвестно! И тут 
кто-то   из девчонок подхватил. Что-то выкрикнул типа: «Да здравствует наша родная партия, всегда молодая!“ И «хоровая“ продолжилась… Мы были спасены.

НА ПЕРЕПУТЬЕ

Перед самой армией я прошел отбор для съемок в фильме „Республика ШКИД“. Возможно, участвовал бы в массовке, но и это было бы для меня победой! И тут пришли одновременно две повестки. Одна — явиться на Ленфильм, вторая — в армию. И я пошел служить. Писал из части Елене Владимировне, и она отвечала мне…
После армии я опять вернулся в коллектив, подготовил сольную чтецкую программу, куда вошли произведения Бабеля, Паустовского, Чехова, сценка-диалог из „Белеет парус одинокий“ Катаева и из чеховской „Драмы“. Моей партнершей здесь выступала замечательная исполнительница Вера Косенкова. Она была настоящей актрисой. От природы. Вот только небольшого роста. Она скорее подходила для ТЮЗа, но туда ее не приняли. А потом… Хотя Игорь Горбачев брал ее без экзаменов в театральный институт и сразу на второй курс, она отказалась, так как уже заканчивала технический вуз.
После вечера, на котором присутствовал представитель Ленконцерта, меня пригласили работать ведущим в сольной программе известной певицы Рубины Калантарян и сразу же отправиться с ней на гастроли. Я думал, думал — и отказался. Ведь я учился в институте (на заочном отделении) , работал в научной лаборатории и в этот раз повернуть свою жизнь не смог… Это случится позднее.
С тех пор прошло много времени. Из того нашего студийного коллектива иные уже ушли из жизни, многие потерялись в сутолоке лет… С некоторыми мы иногда перезваниваемся.

В ТЕАТРЕ „ЭКСПЕРИМЕНТ“

ЧАСТУШКИ ДЛЯ МЕСТНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ

Я был артистом маленького театра. И на гастролях, а мы объездили полстраны, я сочинял всяческие частушки, эпиграммы. Не все они исполнялись с эстрады, большинство из них предназначалось для местного пользования. Для застолий, капустников, короче, для друзей. В Чите, например, я написал:

В ваши дальние края
Слали декабристов.
А сегодня к вам, друзья,
Выслали артистов.

Выступали мы как-то   в ветеринарном институте на Урале, и я посвятил зрителям такую эпиграмму:

Вы ходите в белых халатах,
Больной вам не дарит цветы.
Ведь в ваших больничных палатах
Не люди лежат, а скоты.

В городе Миассе мне сказали, чтоб я со сцены ни слова не произносил про колбасу и другие мясные продукты. Трудные времена были… И тогда я сочинил:

Возле города Миасса
Корову встретил я… без мяса.

В Братске был страшно заражен воздух, и тогда в кругу друзей я прочел:

Магний в воздухе и натрий,
Птицы дохнут на лету.
Я послал бы буквы на три
Эту Братскую мечту.

Но были у нас и курортные гастроли, например, в Сочи. Туда заранее вылетел наш худрук и встретил артистов уже буквально черный от загара. Когда он вежливо со мной поздоровался, я ему прочитал:

Наш черносочинец-худрук
Без евреев, как без рук.

В Хабаровске мы выступали больше месяца и ели одну рыбу. Там родились мои „Рыбайи“.

Я узнал вдали от дома:
Есть рыбешка простипома.
Ты прости меня, жена,
Простипома мне нужна.

Ну и дальше в том же духе:

У меня была тоска,
Но ко мне пришла треска.
Я с трескою той рискую
Подхватить болезнь морскую.

С навагою спал туз,
А ей одно мучение,
Ведь был этот палтус
Холодного копчения.

Сиг на запад сиганул.
Вид его ужасный.
Среди тамошних акул
Трудно рыбе красной.

Композитору Сапожникову

Меня Володя в высшей мере,
Как Моцарт, музыкой пленил.
И если был бы я Сальери,
То я его бы отравил.

Из гастрольной блатной песни

И вот теперь на берегах Амура
Даем мы детям небольшой урок.
Приехала веселая халтура:
Каминский, Ефимовский и Сапог.

ПОДАРОК МАЛКИНОЙ

1
Актриса Лилиан Малкина
чем-то   напоминала мне героиню бабелевских рассказов — жительницу незабвенной Молдаванки, свистевшую за свадебным столом. Малкина, кстати, и снималась в фильме про Беню Крика. И еще во многих фильмах. Грубоватый голос весьма соответствовал ее характеру, она могла завернуть нечто такое виртуозное, что мужчины опускали голову, а женщины улыбались… Если добавить еще ее умение свистеть сквозь щелку между передними зубами и необыкновенное мастерство актрисы, то… все равно портрет будет недостаточно полным.
Дело было в середине восьмидесятых на гастролях ленинградского театра „Эксперимент“. Малкиной ко дню рождения надо было подарить
что-то   оригинальное… Короче, я отвечал за розыгрыш во время банкета.

2
Летя в город Братск на самолете, я пока ничего не мог придумать насчет подарка актрисе… Город нас встретил сентябрьской жарой и поэтому, бросив вещи в номере, мы отправились, по совету администратора, который уже жил здесь неделю, на какое-то искусственное озеро. Купаться в Братском заливе нам настоятельно не рекомендовалось.
Быстренько окунувшись, я лег на песок и стал смотреть, что делают остальные наши артисты. Вот Миша Брискин, исполнитель роли врача Елизарова в одном из спектаклей, заплыл метров на сорок от берега и вдруг стал периодически погружаться в воду, скрываясь надолго с головой. Появившись на поверхности озера в очередной раз, он вдруг крикнул, обращаясь ко мне:
— А тут 
что-то   есть, ящик какой-то!
Я почти не обратил внимания на его слова. Но в следующий заход он вынырнул с какими-то деревянными бусами на шее. Потом достал со дна еще и железные побрякушки. Вскоре он был уже обвешан ими весь. Издали могло показаться, что это и впрямь были драгоценные вещи. Откуда он мог их взять, гадал я? В реквизите таких не было. Неужто взаправду со дна достал?
— Плыви сюда, мне одному не вытащить, — крикнул мне Миша, — тут целый сундук.
И я вдруг поверил — очевидно, мне очень хотелось поверить — и бросился к Мише на помощь. Когда я подплыл совсем близко, раздался смех загорающих артистов. Я понял, что меня, как мальчишку, разыграли! На потеху публике. Я увидел дно, на котором ничего не было. А все эти «драгоценности» Мишка незаметно взял с собой в полиэтиленовом пакете. Но откуда у него эта бижутерия, я не мог догадаться никак. Все выяснилось позднее.
Оказывается, Брискин, прилетевший в Братск раньше меня дня на два, уже успел побывать в местном магазине уцененных товаров, а там… Что было в магазине, я узнал, придя туда час спустя. Там было все, что можно себе только представить, и притом по копеечным ценам. Видимо, в Братске решили, что продавать свои немодные товары в соседних городах — пропащее дело, слишком бы дорого встало. Вот их и сбывали у себя по бросовым ценам… Кургузые женские сапожки — по 30 копеек за пару. Допотопное пальто с меховым воротником — за 10 рублей. Люстры фарфоровые — по 15 рублей. И так далее. Только деревянных и железных украшений в магазине не осталось… Все скупил Мишка. Но что меня больше всего поразило, так это висевшие под потолком портреты только что снятых с работы членов Политбюро. На дворе был 1986 год, аккурат начало перестройки, и эти громадные, выполненные маслом картины в добротных рамах стоили всего по рублю. Долгих, Капитонов, Кунаев… Вот она философия нашей жизни! Падение любых идолов неизбежно и буднично. И даже… смешно!
Тем же вечером в номере Малкиной мы вручали ей  «картину неизвестного фламандца» «Портрет известного казаха». Я сочинил по этому поводу нечто вроде частушки.

Перестройкой всем дана
Настоящая цена.
Слыхали про Кунаева?
Рубь теперь цена его.

ЗАПЕРЛИ!

В те смутные годы, когда у людей еще были деньги, а концертные организации утратили свою монополию, все писатели бросились на сцену. И стали выступать вместе с артистами. Народ жаждал Слова. Он не мог понять, что происходит в стране! И вот Захар Трояновский, артист из Киева, пригласил меня поехать с ним на гастроли. Участвовать в его шоу!
ДК в очередной станице на Кубани (точно не помню какой) был неплохо оборудован, даже туалеты работали, в отличие от других Домов культуры и клубов, где все пришло в упадок. Видно, времена «Кубанских казаков» канули безвозвратно. Уставший после изнурительной дороги, я зашел в просторную гримуборную, сел у зеркала и через минуту-другую уже видел сны. Когда проснулся, то услышал, как объявили барда.
Я промыл глаза, причесался, еще раз взглянул в зеркало и спокойно пошел к двери. Я толкнул ее рукой. Что за черт! Дверь была закрыта. Я подергал за ручку — закрыта! Я похолодел. Стучать, колотить я не мог — сцена была рядом! Певец уже заканчивал песню. И тогда я озверел. От ужаса. Разбежался и что было силы ударил плечом в белую деревянную махину. О чудо! То ли дверь была плохо заперта, то ли просто замок был слабый, но створки распахнулись, и я со всего размаха влетел в темноту и повалился на 
что-то   мягкое. Сверху такое же мягкое, матерчатое на меня попадало.
Кое-как выбравшись из завала, я понял, что сломал замок двери в костюмерную и теперь, лежа на королевской мантии, которую я повалил вместе с вешалкой, услышал:
— Поэт Ефим Ефимовский. Встречайте!
Я выскочил из кладовки, намереваясь крикнуть: «Граждане! Меня заперли в гримерной! Я не могу выйти!» Но тут, случайно бросив взгляд в зеркало над столиками, я увидел в нем отражение второй двери, которая была напротив и которой я раньше из-за чертовых зеркал не заметил. Я машинально, ни на что не надеясь, толкнул ее, и очутился прямо за кулисами… Под аплодисменты зрителей я появился на сцене и как ни в чем ни бывало начал свое выступление.
Правда, я не заметил висевшего на своем плече бархатного кушака. Его снял с меня ведущий со словами: «В следующий раз встречайся с девушками после работы».
Мне пришлось подхватить эту сексуальную тему и прочитать уже любимые публикой «Сексушки»:

У меня жена секс-бомба.
Наслаждение мое.
Только мы с соседом знаем,
Где взрыватель у нее.