ПИШИТЕ МНЕ

Один день в Фанах рассказ Е. Фурмаков

Alpklubspb.Ru

                                          Памяти мастера спорта СССР,
                                          крупнейшего геометра XX века
                                          Александра Даниловича Александрова. 

    Ранним утром 4 августа 1972 года меня разбудил громкий шепот:

    — Женя, проснитесь!

    Я поднял голову, отбросил полог палатки и увидел Александра Даниловича.

    — А. Д.? Что случилось? В чем дело? Доброе утро!

    — Ничего не случилось, доброе утро, одевайтесь поживее, — быстро прошептал Александров. 

    Я окончательно проснулся, расстегнул спальный мешок, натянул пуховку, одел галоши и выбрался на траву. 

    Солнце давно осветило макушки гор, но к нам в ущелье еще не добралось. Шумел ручей, и над его мокрыми камнями висела тонкая прослойка тумана. 

    Александров стоял у ручья под нашим деревом — могучей арчой с причудливо закрученным мохнатым стволом, пригнувшимся низко к поляне. Я пошел по росе, оставляя темные полоски следов. 

    На берегу ручья торчал из травы огромный камень — осколок скалы, когда-то сорвавшийся с ближнего гребня. Поверхность осколка пересекала косая трещина. Местные мальчишки любили съезжать по ней, как по желобу, и за много лет отполировали до зеркального блеска. 

    А. Д., улыбаясь, кивнул мне в сторону камня. На его краю, стрекоча и отсвечивая синевой оперения, суетились альпийские сороки. Непонятно, о чем они спорили, но даже гул ручья не мог заглушить птичьих выкриков. 

    Вдруг одна из сорок, небольшая и желтоклювая, прыгнула в желоб и, уверенно выруливая желтыми лапками, покатилась вниз. У края камня она слегка присела, шлепнулась в мокрую траву и тут же отскочила в сторону. А вслед за ней по наклонному спуску уже скользил другой сорочонок. 

    Я хотел сбегать за камерой, но А. Д. остановил меня, и мы молча наблюдали за птицами. 

    Упав в траву, сороки пешком огибали камень, взлетали на его вершину и снова катились вниз. Первоначальная суета затихла, вся стайка выглядела дисциплинированной и деловитой. Две крупные птицы сидели чуть поодаль, как бы наблюдая за общим порядком. 

    Неожиданно солнце осветило наше дерево, и сороки, словно испугавшись, сорвались с камня и потянулись вниз по ущелью. 

    Александров осторожно спустился к ручью по скользкой береговой гальке, потрогал рукой ледяную воду и стал умываться. 

    — Ну и как? — спросил он, энергично растираясь полотенцем. — Не зря я Вас потревожил? 

    — Конечно, не зря. Сороки — совсем как мальчишки, только без тюбетеек. Значит, они копируют нас, а мы даже не подозреваем об этом? 

    — Копируют? — удивился А. Д. — Почему же «копируют»? Вы в этом уверены? А если все наоборот, если мальчишки наблюдают за птицами и стараются им подражать? Кто кого копирует? Это еще следует установить. В этом необходимо разобраться! Вот так! 

    Он одел очки и, победно вскинув бороду, зашагал к палаткам — в белых кроссовках, голубом спортивном костюме, с желтым полотенцем через плечо. 

    Вот так! Не соглашаться — было частью его натуры. Александрову нравилось спорить. Он был, что называется, ортогональным собеседником. 

    Ортогональным не столько из-за склонности к противоречию, сколько из-за умения видеть неожиданное в обычном. Иногда казалось, что только неожиданное его и привлекает. 

    Завтракали мы в столовой. Ее обеденный зал был самым просторным помещением альпинистского лагеря Артуч, построенного в самом центре Фанских гор рядом со знаменитыми Куликолонскими озерами руками энтузиастов во главе с неугомонным Юрой Каменевым (1). 

    Наша спортивная группа из Ленинградского университета готовилась здесь к восхождениям. 

    Прежде, чем собраться в Артуче, мы провели несколько дней на перевалочной базе в Самарканде, затем в кузове трехосного грузовика поднялись в горы и вот уже около недели тренировались на учебных скалах Артуча. 

    Постепенно столовая заполнялась народом. В сопровождении инструкторской элиты и домочадцев прибыл галантный начуч, изысканно одетый в нечто спортивно-импортное; прикатил на запыленном горноспасательском «козлике» вечно занятой начспас с обожженным на снегу носом. Вдвоем с начучем они подошли к нашему столику

    — Александр Данилович, — изыскано поклонился начуч. — Нам выпала честь поздравить Вас со знаменательным событием. Мы горды тем, что Вы, первый советский восходитель на неприступную Ушбу, отмечаете свое шестидесятилетие в среде святого альпинистского братства! 

    — Благодарю покорно, — сухо кивнул А.Д., принимаясь за манную кашу. Начуч постоял, собираясь было продолжить, но его отвлекли по делу. 

    У входа остановился грузовик — знакомый водитель из самаркандской базы привез хлеб и газеты. Вынув из мешка огромный арбуз и блестя полным ртом золотых зубов, он направился в нашу сторону. 

    — Солом алейкум! Вот этого красавца я привез аксакалу, а газеты — всем, кто еще не разучился читать! 

    — Ваалейкум салом, дорогой! Садись к нам, выпей чаю с дороги. Как поживает Самарканд? Все еще стоит на прежнем месте? 

    — А что ему станется, — засмеялся, присаживаясь, водитель. — Три тысячи лет стоял и еще стоять будет! 

    Да… Самарканду, и в самом деле, насчитывалось около трех тысяч лет. Вечный город! Древний, как вся здешняя земля. 

    Самарканд всегда привлекал Александрова. 

    Ему нравилась обыденная доступность истории, застывшей в каждом кирпиче древнего города, нравились узоры средневековых фасадов, груды янтарных дынь у караван-сарая, синие купола медресе, висящие в горячем городском небе. 

    Иррациональная геометрия самаркандских куполов казалась Александрову неповторимой. 

    Мы покончили с манной кашей, а водитель — с чаем. 

    — Хоп, спасибо за угощение, — поблагодарил он, поднимаясь из-за стола, — пойду отмечу путевку. Они отошли в сторонку с Юрием Федоровичем (1). 

    — Говорят, что у аксакала сегодня той (2). Можно его поздравить? 

    — Как Вам сказать, — замялся профессор Борисов, — у него, как будто бы и в самом деле сегодня день рождения, точнее, у него сегодня на самом деле день рождения, но так как он против любых рождений, вернее, он против празднования рождений, я бы не взял на себя смелость предложить… Вы понимаете? 

    — Нет, — честно признался водитель, — совсем не понимаю! — и пошел к завхозу закрывать путевку. 

    Когда принесли компот, красноречивый Баскаков (1) , звякнув столовыми ложками, провозгласил: 

    — Друзья альпиноиды! По поручению научно-спортивной общественности я предоставляю слово для приветствия виртуозу скалолазания, покорителю горячих скал Марокко, кандидату всех наук многоуважаемому Дмитрию Кирилловичу, в просторечье — Димону (1). 

    Кандидат всех наук торжественно поднял кверху граненый стакан с компотом. 

    — Александр Данилович! Мы долго обсуждали, много предлагали и, наконец, нашли подарок, достойный Вашего юбилея. 

    Сегодня мы вручаем Вам прекрасную вершину в отроге Алаудинского хребта! Вам предоставлена возможность совершить одиночное восхождение на эту непокоренную красавицу. Начуч не возражает, и снаряжение уже подготовлено! 

    Димон поставил на угол стола плотно набитый новенький рюкзачок и закончил: — В спасотряд записались Арон (1) , Женя и я. А назавтра у нашей команды — свободный день! 

    — Ура! За благополучное одиночное восхождение! — высоко поднял свой компот профессор Борисов. 

    — Юрий Федорович, — остановил его Арон, — так не положено, в горах не стоит загадывать, это — плохая примета. 

    Профессор деликатно поставил стакан на прежнее место. 

    — Спасибо! — блеснул очками А.Д., отодвигая стул. — Благодарю покорно! Я не просил вас об одолжении. Тем более, от этого фрукта — начуча. Известно, что я уехал в Фаны от казенных фраз и поздравлений. Я не нуждаюсь в юбилейных торжествах! Это, надеюсь, понятно? Не нуждаюсь! Не — хо — чу! 

    А.Д. поднялся из-за стола. 

    — «Прекрасную непокоренную красавицу», — передразнил он Димона, — «Разрешаем совершить восхождение»! Спасибо за разрешение! 

    Позвольте мне самому разрешить себе, что следует делать и куда следует восходить. Мне, а не начучу, понятно? И — никаких спасотрядов! Я ясно выражаюсь? 

    Завтрак быстро закончился. 

    Александров догнал меня по пути из столовой. 

    — Жарко? 

    — Душно! Должно — быть, к обеду опять задует афганец (3) , боюсь, что мы сгорим на скалах. 

    — Да, да, ведь у вас сегодня скалы, — вспомнил А.Д., думая о чем-то другом. 

    — Мы, как обычно, выйдем ровно в девять. 

    — Поздновато… Возможно, Вы заметили, как шофер обозвал меня аксакалом? — спросил он, слегка иронизируя. 

    — Не принимайте к сердцу, он обозвал не Вас, а вашу бороду (4). 

    — Борода здесь ни при чем, она есть и у Димона. А я и в самом деле немолод… В душе считаешь себя молодцом, но со стороны выглядишь аксакалом. 

    — Разве Вам не знакома пословица: мужчине столько лет…

    — Не цитируйте пошлости, — остановил меня А.Д. — Я знаю, сколько мне лет: ровно шестьдесят. Фактически, я уже стал вашим аксакалом. Вместо Громова (1). 

    Он помолчал немного. 

    — Андрей был светлым человеком. Святая душа! Я, разумеется, не святой, но, что поделаешь, — какой уж есть. 

    — Бросьте, Александр Данилович, неужели слова водителя…

    — Не брошу! — возразил Александров. — Я часто повторяю: альпинизм — это не поклонение вершинам, а покорение вершин! Точно так же и в жизни. Конечно, у каждого жизненные вершины — свои, но когда они исчезают, жизнь просто продолжается. 

    — Не течет, не бурлит, а всего лишь продолжается. Вот тогда Вас и обзывают аксакалом! 

    Я не знал, что ему возразить, и мы молча шагали по берегу ручья. 

    — Значит, сегодня вы работаете на скалах? — риторически переспросил А.Д. 

    — Да, уже пора собираться. 

    — Ну, а я, пожалуй, поброжу по окрестностям. Пора же, наконец, обновить свои вибрамы! 

    Перед уходом на занятия каждый сам готовил свое снаряжение. Димон снимал с дерева вывешенные для просушки страховочные веревки, промокшие вчера на ледовых занятиях, сладкоголосый Боревич (1) , в обнимку с гитарой, разучивал песню Визбора про азиатские пыльные тропы, я загорал на берегу ручья, Арон подсчитывал по бумажке вес продуктов на одного участника. 

    — Веревки высохли? — поинтересовался он у Димона. 

    — На таком-то солнце? Да они уже пересохли! Сегодня возьмем запасную веревку? 

    — Обязательно. Только не бери обе белые, иначе станем путаться на страховке. Сгоняй на склад и попроси у завхоза красную! 

    Димон собрался идти, но Арон уточнил задачу: 

    — Чуть не забыл! Попробуй отыскать у него парочку титановых крючьев. Поищешь? 

    Димон ушел. Баскаков выбрал из общего рюкзака скальные галоши и стал примерять их на ногу. 

    А.Д., альпинист старого закала, не признавал новомодной обуви, предпочитая ей проверенные на Кавказе вибрамы. 

    Но сегодня, глядя на Баскакова, он решил поэкспериментировать: нашел подходящую пару, натянул галоши на ноги, подошел к скальному выступу и, стоя носками на зацепке, стал балансировать. 

    — Ну и что? — поинтересовался Арон, — держат? Лучше вибрамов?

    А.Д. продолжал покачиваться на носках.

    — Держат, не спорю, но пальцы побаливают. Думаю, долго не продержаться. 

    — Это — дело привычки, — возразил Арон. — Ко всему можно привыкнуть. Возьми, к примеру, Абалакова горах Арон был со всеми на «ты»). На Хан-Тенгри он потерял пальцы на ногах, а ничего, альпинизм не забросил. 

    — Абалаков — великий человек, — поддержал разговор вернувшийся со склада Димон, бросая в траву моток новенького красного репшнура, -когда он читал нам лекцию в Домбае, то рекомендовал ходить зимой без носков, оборачивая ступни газетами. 

    Для него альпинизм — не спорт, а религия. Если перефразировать александровский тезис, то Абалаков не покоряет вершины, а поклоняется им. 

    — Кто? Абалаков? — фыркнул А.Д. — Виталий? (1) Ну уж нет! Возможно Евгений (1) и поклонялся вершинам — он был романтик, но только не Виталий, уж этот-то — сугубый прагматик. 

    — Тогда, и Вы тоже — сугубый прагматик, ведь свой тезис Вы придумали сами? 

    — Я — разный! Я покоряю, поклоняясь. Вот так! 

    — А когда он рекомендовал оборачивать ступни? — переспросил Димона Арончик. — Перед восхождением? 

    — Да нет, не в горах, а в городе, понятно? Обернешь себе ноги и ходишь по улицам: внутри — газеты, а снаружи — туфли! 

    — А для чего? — не понял Арончик. 

    — Я же сказал — для закалки, чтобы на восхождении не поморозиться. 

    — Чушь какая! — не выдержал А.Д. — Газетами оборачиваться! Что у него, весь мир наизнанку? Все заботы только о пальцах? И нет иных устремлений? 

    Подумайте сами: я пытаюсь осознать парадигму, Вам известно, что значит «парадигма»? Hабрасываю доказательство, обсуждаю идею и вдруг все бросаю, достаю с полки газету, наматываю ее вокруг пальцев, надеваю туфли и несусь в университет. 

    В аудитории я читаю лекцию, затем бегу в туалет, высыпаю в унитаз клочки отпотевшей «Комсомолки», наматываю «Правду» и вновь возвращаюсь к письменному столу. 

    Чушь какая! Абсурд! Не лезет ни в какие ворота. 

    — Ты чего разошелся? — удивился Арон. — Кто хочет — ходит в газетах, кто не хочет — в носках. 

    — Вы ничего не поняли. Разве дело в газетах? Я вам любезно разъясняю: альпинизм — это свободное увлечение свободных людей, а вовсе не религия. Не религия и не профессия. У — вле — че — ние! Я ясно выражаюсь? 

    Арон — инженер, Александров — математик, Баскаков — ювелирных дел мастер, — это и есть наши профессии. Но не альпинизм! Мы здесь собрались только потому, что любим горы. Нам интересно — и мы собрались! Без газет, все в носках. Это, надеюсь, понятно? 

    А.Д. постоял с галошей в руке, как бы ожидая возражений, но, не дождавшись, медленно, без прежней запальчивости, закончил: 

    — Однако математика для меня еще интереснее! И потому я — математик, увлеченный альпинизмом, а не наоборот. Зимой же я, как известно, занимаюсь геометрией, а не закалкой. Для меня альпинизм — не работа. И не должен стать работой! 

    А если для вас он — работа, тогда и размышляйте, в какую газету полезнее кутаться: в «Правду» или «Комсомолку»! Я ясно выражаюсь? Но не зовите себя альпинистом! Называйтесь спасателем, верхолазом, хоть альпийским стрелком, только не альпинистом! 

    А.Д. отбросил в траву галоши и стал шнуровать вибрамы. 

    — Встаем! — скомандовал Арон, — пять минут на сборы, через пять минут — выход. 

    — Успешных занятий, философы!- пожелал нам Александров. 

    Быстро собравшись, мы ушли на скалы, оставив у палаток А.Д. с Юрием Федоровичем. 

    Тренировочные скалы располагались в получасе быстрого подъема от лагеря, сразу за перевалом. 

    Отработав несколько часов на размеченных яркой краской учебных маршрутах, усталые, в пропотевших футболках, мы возвращались вниз, к лагерю. 

    Спускаться — не подниматься: вслед за Ароном мы мигом скатились по мелкой осыпи, проскакали по камням морены и вышли на пыльную козью тропинку. 

    Потянул афганец. Тонкая его пыль слабой пеленой повисла в нагретом воздухе, размывая красное, неяркое пятно солнца. На тропе под ногами клубилась та же пыль, что и в песне у Визбора. Чего-чего, а пыли здесь хватало! 

    От Куликолонов до Пентджикента, от пентджикентских раскопов до Самарканда, вдоль всего мутного Зеравшана на любой тропе и дороге пыль сопровождала идущего. Во истину — пыль времен…

    Когда-то она оседала на сандалиях Искандера, а вот сегодня — на наших горных ботинках. 

    — Стоп! — закричал, притормаживая, Боревич и по-песенному, нараспев, произнес: «Кто это там на склончике, красивенький такой?» Не академик ли? 

    Группа остановилась. По противоположному склону нам навстречу, действительно, сбегал Александров. Он был в полном горном облачении, с мотком репшнура на плече и ярким рюкзаком за спиной. 

    Выйдя на тропу, А.Д. присел у камня, сунул в рюкзак репшнур с ботинками, одел пестрые тапочки, раскрыл книжку и прокричал нам навстречу: 

    — Физкульпривет, труженики! 

    Мы спустились к камню, обступив А.Д. 

    — Что это за камуфляж? — спросил Димон, рассматривая тапочки. 

    — Домашняя обувь, — засмеялся А. Д. — Я еще с вечера спрятал рюкзак под скалами, а после вашего ухода вышел прогуляться. Пошел в тапочках и с книжкой, чтобы не возбуждать любопытства ни у Юрия Федоровича, ни у инструкторов. Каково? Абсолютное спокойствие! 

    Подошел к скалам, переоделся, размялся и, что вы думаете, — взошел! Во-он на тот пичок! — Он вытянул руку в сторону скального пальца, остро выделявшегося на фоне неба. — Вот так! Я там был, можете не сомневаться. 

    — Записку обнаружил? — поинтересовался Арон. 

    — Не было записки. Пусто. Мне кажется, туда еще никто не поднимался, я первый. 

    — Значит, теперь ты — первовосходитель? 

    — А вы что думали? И, должен вам сказать, это не простой пальчик, я его несколько дней разглядывал. 

    — Так вот для чего он брал в учебной части полевой бинокль! Высматривал простейший путь по стене пика. 

    — Вполне серьезное восхождение! — с гордостью продолжал А. Д. — Вна-чале идешь по внутреннему углу, выжимаешься на руках, переходишь на полочку, — он изобразил рукой полку. — А полочка сходит на-нет, выполаживается! Дальше ходу нет. 

    И угадайте, что я там обнаружил? Довоенный крюк. Старый, кованный крюк! Еще с кольцом. Вот так! Кто-то уже поднимался к этому месту, но ему пришлось спуститься. 

    — А как же ты? Тоже спустился? 

    — Ну уж нет! Забил пару крючьев и обошел выступ снизу. Зато теперь этот пальчик — мой! Навсегда! 

    Подтрунивая над первовосходителем, мы быстро пересекли арчовую рощу и бросились в мягкую траву у ручья. Разговор о восхождении продолжался. 

    — А. Д., ведь этот палец раньше был безымянным? 

    — Он и сейчас безымянный. 

    — У нас Димон с Фурмаковым — действительные члены Географического общества. Пусть сходят в свою комиссию, как она у них называется? По топонимике? Сходят и подадут заявку, а Вы сможете присвоить пику любое название. 

    — Вот это да! — поднялся с травы Арон. — Предлагаю: Пуп Академика! 

    — Нет, нет, Пуп не годится, лучше — Перст Академика! 

    — Александрит! 

    — Чушь какая, — смущенно возразил А. Д. — Разве это вершина? Просто пичок в отроге. 

    — Не скажите, Александр Данилович, послушайте, как звучит: Александрийский Перст! Правда, здорово? Не то, что Пространство Александрова. 

    — Прекращаем шуточки! — раздался инструкторский окрик Арона. — За-канчивайте передышку, опоздаем на обед! 

    Я блаженно вытянулся на спине, разглядывая небо и арчовые ветви.

    — Не то, что Пространство Александрова, — продолжал подтрунивать Боревич. — Таких пространств в математике, как грязи: и банахово, и гильбертово и десяток других, а вот Александрийский Перст — единственный! 

    — Болтуны! — рассмеялся А.Д., — Мало Арон нагружал вас на скалах, следовало бы еще помучить. 

    — А иначе, зачем было подниматься на этот палец? Тем более, — в одиночку? 

    — В самом деле, Александр Данилович, для чего Вам понадобилось восхождение? Что Вы чувствуете, когда поднимаетесь на вершину? 

    — Что я чувствую? — А. Д. мгновенно обернулся к собеседнику, словно парируя возможный удар. Будучи открытым и доступным при обсуждении любой специальной темы, он резко противился публичному разбирательству всего, что считал личным. 

    — А что чувствуете Вы? — голос его стал административно-жест- ким. — Вы, сами, — что чувствуете? 

    Наступила тишина. А.Д. помолчал, остывая. 

    — Впрочем, пожалуйста! О чем я думаю на восхождении? Я думаю, что поднимаюсь все выше, о чем же еще? А поднявшись, осознаю, что дальше идти уже некуда: конец, предел, вершина. Выше — только небо! 

    Он снова замолчал, что-то припоминая. 

    — Знаете, когда я защитил докторскую, декан сказал мне: «Все, Сашка, выше идти некуда. Теперь над тобой — только Бог и НКВД!» 

    И в горах тоже самое: идешь, поднимаешься, восходишь и вдруг — все, Сашка, выше идти некуда, теперь над тобой только Бог. Один лишь Бог и никого другого! 

    А.Д. поднялся с травы и посмотрел на нас сверху. 

    — Однако, существуют еще два обстоятельства. Вот вам первое: восхождение — всегда конкретно! Так же, как доказательство. 

    Взойти на вершину или доказать теорему — это всегда однозначно! Я ясно выражаюсь? Либо вы взошли, либо спустились, либо доказали, либо не сумели этого сделать. 

    И второе: в горах я вижу, что мир трехмерен, что он — неплоский! Когда идешь вверх, всегда идешь вдоль третьего измерения, разве не так? Вот это мне и нравится на восхождениях. Я ясно выражаюсь? 

    Он подбросил рюкзак и перешел ручей по выступающим из воды камням. 

    Вернувшись в лагерь, я сунул голову под струю водопада, сменил одежду и заглянул в высокую палатку к Александрову. 

    А.Д. что-то писал, сверяясь с самаркандскими буклетами. 

    — Заканчивайте, Александр Данилович, — уже звонили к обеду. 

    — Минутку, заканчиваю! Мне осталось лишь уточнить хронологию. 

    — Описываете красоты Самарканда? 

    — Да нет, с чего Вы взяли? Я занимаюсь обсерваторией Улугбека (5). Самарканд описать невозможно, так же как Рим или Ригу. Его следует лицезреть: ощущать, наблюдать, присутствовать, разве не так? Одни купола чего стоят: их формы и цвета попросту уникальны! 

    — Я подождал пока он закончит, вспоминая пронзительно синие купола тимуридовых усыпальниц. Конечно, их стоило лицезреть: ощущать, наблюдать, присутствовать. 

    Обед в этот день был необычайно роскошным: молодая баранина с молодой картошкой. 

    На десерт А.Д. выставил подаренный водителем арбуз. Юрий Федорович долго сражался с гигантом, но, чуть не уронив его на пол, уступил разделочный нож достойному. 

    Баскаков по-ювелирному точно отхватил зеленую верхушку арбуза и стал сноровисто нарезать хрустящие рубиновые ломти. Вдвоем с Юрием Федоровичем мы отправились на кухню: он — за очередной добавкой, а я — за помятым алюминиевым тазиком под арбузные корки. 

    Возвратившись назад, мы поняли, что за столом было уже не до арбузов: Александров, раздраженно отсекая ладонью возможные возражения, в чем-то убеждал Боревича с Баскаковым. 

    Вот стервецы, опять сумели «завести» академика! Продолжалась незавершенная вечером дискуссия о карьеризме в науке. 

    — Все это совершенно неправильно, — доказывал Александров. — По-добные доводы как раз и любят повторять у нас в Академии: дорогой, уважаемый профэссор, — А.Д. нарочито нажимал на «э», — общеизвестно, что Вы обеспечивали, участвовали, руководили. Но, позвольте, что значит «обеспечивали»? Теорему следует доказать, а не обеспечить! Все это — пустые слова. Каждое дело всегда конкретно. Если вы нечто установили, то этот факт однозначен, как восхождение! Открытие — это установление факта, не так ли? 

    Я поставил тазик посреди стола. Все мы давно убедились в органическом неприятии Александровым научного приспособленчества, однако услышанные доводы не казались мне убедительными. 

    Деятельность математика индивидуальна, математик — почти всегда одиночка, но ведь математика — не одна в науке.       

Циклотрон или самолет в одиночку не построишь. Кто же тогда Главный конструктор?  
      — Что? — повернулся ко мне А. Д. — Главный конструктор? Да если ваш Туполев сам не конструирует свои самолеты, какой же он Главный конструктор? Не мне Вам объяснять, Вы — сами изобретатель и Вы понимаете: изобретения не делаются вскладчину! Если у конструкции нет главной идеи, то нет и Главного конструктора. Я ясно выражаюсь? Есть обычный директор. Это понятно? Такой же директор, как ректор университета. Александров — ректор, а Туполев — директор. Вот так! 

    Я задумался. А ведь он, возможно, и прав: у любой идеи обязан быть автор. 

    — Вершину следует покорить, а не обеспечить. Ножками! Как Хиллари и Тэнсинг! — не успокаивался А.Д. 

    — А как же тогда сэр Джон? — возразил Боревич. — Он — тоже директор? 

    — Сэр Джон? — замер А.Д., остановившись на полуслове. — Джон Хант? (6). Джон Хант, разумеется, — не директор. Сэр Джон — вполне серьезная личность. Вне всяких сомнений! 

    — А Курчатов, а Магеллан? — не уступал Боревич. 

    — Да, да, Курчатов… Конечно, и Курчатов тоже. 

    А.Д. ушел в себя, и весь его пыл как рукой сняло. 

    Сколько раз мы видели, как неожиданно он мог остановиться в самом разгаре спора, будто бы натолкнувшись на невидимую преграду — довод собеседника. 

    Эта особенность — относиться к чужой мысли без всякой предвзятости, как к своей собственной, была естественной чертой его характера. Словно для А.Д. было неважным — победить, а важным — установить. Установить факт. Приблизиться к истине. 

    Конечно, он любил красоваться, ему нравилось нравиться, он умел привлечь остроумной фразой, поразить неожиданным, на грани эксцентричного, поступком. Он мог в глаза заявить о невежестве собеседника, едко и хлестко высмеять оппонента, или неожиданно без запинки прочитать по-памяти главу из «Медного всадника». Несомненно, он был таким, пока сознавал себя правым. 

    Но, убедившись в ошибке, А.Д. всегда признавал ее. Признавал, не оправдываясь и не сожалея. 

    -Александр Данилович, а ведь арбузик — то заканчивается, — злорадно информировал патрона профессор Борисов, пытаясь подцепить с подноса последний кусок. 

    — Что? — встрепенулся А.Д. — Арбуз заканчивается? Не надейтесь! — Он наклонился к столу и ловко перехватил розовый ломоть. 

    — Ректору — ректорово! — резонно разъяснил Баскаков обескураженному профессору. 

    Вечером, как обычно, мы собрались под нашим деревом. По случаю предстоящего отдыха вся команда предпочитала бездельничать.

    Арон сосредоточенно вычислял продукты в специальной тетрадке, Юрий Федорович, прижимая к груди неразлучную литровую кружку, увлеченно следил за вычислительным процессом, Димон, небрежно скрестив длинные ноги, полулежал в начспасовском шезлонге, покуривая сигаретку и почитывая детектив на французском. 

    Я предпочитал загорать на вечернем солнце, заодно ремонтируя очки Александрова, а Боревич с Баскаковым, как всегда, донимали академика. 

    — Александр Данилович, в 62-м году Вы тоже отмечали юбилей в горах под «Таджикистаном»?

    — Да, разве вы не знаете? Но тогда этот пик еще не назывался «Таджикистаном». Мы присвоили ему имя по праву первовосходителей. Веселое было время… Да и гора оказалась достойной! 

    — А Вы не собираетесь снова совершить восхождение через десять лет, в 82-м? 

    — Через десять лет? — удивился А.Д. — А что вы думаете, собираюсь! 

    Я подошел к нему с готовыми очками. 

    — Превосходно, превосходно, — похвалил А.Д., принимая работу. — Совсем как новые. Покорно благодарю! И тут же вернулся к прерванной теме. 

    — Конечно же, собираюсь! Потому что самое неприличное, что может ждать человека, — это конец пути, отсутствие перспективы, стена, за которой уже ничто не может случиться. Такое недопустимо. И я говорю вам: собираюсь! А что, собираюсь и покорю! (*)

    Он оживился, словно о чем-то вспомнив. 

    — Все дело в том, что существует любопытная закономерность: личное время не всегда течет одинаково! 

    — Личное время? — затушил о шезлонг свою сигаретку Дмитрий Кириллович. — Разве существует такое время? До сих пор я полагал, что время — физическая величина. 

    — Я Вам любезно разъясняю, — нетерпеливо оглянулся Александров. — Разумеется, существует только одно время и течет оно, по-видимому, равномерно, во всяком случае — на отрезке нашей жизни. Но субъективное ощущение времени, принадлежит личности, а не физике, я ясно выражаюсь? 

    И не пытайтесь меня сбивать, как пижон, из своего шезлонга! 

    — Я убежден, что от сорока до пятидесяти мое время тянулось заметно медленнее, чем сейчас. Заметно медленнее! А вот последний десяток пролетел, как пять лет, именно пять, я вовсе не кокетничаю. 

    Самыми длинными были годы после двадцати, — где-нибудь от двадцати до тридцати лет. Да… Тогда каждый год шел то ли за два, то ли за три. Как на войне! 

    И вот что я должен Вам сказать: если эта зависимость сохранится, — он хитро блеснул стеклами очков, — то через «личную» пару лет я как раз доберусь до 82-го года, сохранив и желание, и силы для восхождения! Вот так! 

    Лишь бы моя прогрессия не переросла в геометрическую…

    А.Д. вдруг прервал себя, обратившись к Боревичу: 

    — Что Вы там обнаружили? 

    Зоркий Боревич, прикрываясь ладонью от низкого солнца, рассматривал подъехавший к учебной части автомобиль. 

    — Мне кажется, кого-то привезли из-за перевала: у них душанбинские номера. 

    Все дружно повернулись в сторону выбиравшейся из «газика» компании. Пока вновь прибывшие оглядывались по сторонам, один из них, полный и черноволосый, направился к нашей группе. 

    — Александр Данилович, это, должно быть, к Вам. Непрошеные гости! 

    — Какие еще гости? Откуда мне знать?  

    Неизвестный, слегка припадая на ногу, медленно приближался. 

    Юрий Федорович поспешил ему наперерез. Они сошлись — профессор с торчащими из коротких штанин босыми пятками и дородный мужчина в щегольском летнем костюме, белой шелковой сорочке, с желтым портфелем в руке. 

    — Совсэм отсидэл ногу, — пояснил гость с приятным горским акцентом. — Юрий Федорович, дорогой, вы ли это? Классику естествознания, профессору Борисову, наш сердечный хорогский солом! 

    — Бек-Назар? (1) — облегченно расслабился Юрий Федорович, узнавая докторанта из Душанбинского университета. Они обнялись, похлопывая друг-дружку ладонями по спинам на таджикский манер. 

    — Здравствуйте! Ваалейкум салом, как говорит Евгений Федорович. Неужели Вы увлеклись альпинизмом? Как преодолели перевал? 

    — Благодарение аллаху! Какой там альпинизм! Мы прибыли сюда, чтобы почтить уважаемого юбиляра. Где он? Как его драгоценное здоровье? В хорошем ли он настроении? 

    — Он здесь, сейчас Вы его увидите. — И неожиданно добавил: 

 

        Нет в мире радости приятней и полней, 

        Чем созерцанье близких и друзей! 

 

    Поразился Бек-Назар

    — Вы и в самом деле классик. Вам знакомо творчество нашего Рудаки? 

    — Чуть-чуть знакомо, — скромно согласился Юрий Федорович, за неделю до этого впервые увидевший изречение Рудаки, высеченное над входом в пентджикентский музей. 

    Тем временем спутники Бек-Назара, выгрузив из машины закопченный котел с деревянной крышкой, заботливо укутали его ватным халатом и принялись укладывать на расстеленных в траве полотенцах вороха ячменных лепешек. 

    — Куда понесем? — огляделся вокруг Бек-Назар. — Где юбиляр, где кушать будэм? 

    — Сюда, за мной! — скомандовал находчивый Баскаков, первым направляясь к костру. 

    — Александр Данилович, — ускорил шаг Бек-Назар, наконец-то обнаруживший Александрова, — Принимайте душанбинского гостя! 

    А.Д. несколько недоуменно рассматривал ослепительного Бек-Назара, явно неуместного здесь, в горах со своим желтым портфелем, отглаженным костюмом и белоснежной рубашкой. 

    — Здравствуйте, здравствуйте, — церемонно поклонился он всей процессии с котлом, лепешками и посудой. 

    — Александр Данилович, — продолжал докторант полным достоинства голосом, пытаясь отстегнуть крышку портфеля. — Ваш друг, наш уважаемый ректор, глубоко огорчен, что не сумел лично пожать Вам руки в этот неповторимый день! Он удостоил нас чести выразить почтение и передать подарок скромного горца. 

    — Пустое, не беспокойтесь, — пожал Александров протянутые Бек-Назаром руки. — Разыскали все-таки, пинкертоны? А ведь я никому не сообщал своего адреса. 

    Бек-Назар, наконец, справился с крышкой портфеля и протянул Александрову кипу разноцветных телеграмм. 

    — В Ваш адрес поступили многочисленные приветствия! 

    — Потом, позднее, — прервал его А. Д., отстраняя телеграммы. — Передайте их, пожалуйста, Юрию Федоровичу. Располагайтесь здесь, под нашим деревом. 

    Мы быстренько разостлали под арчой шатровую палатку из грубого брезента и расставили на ней вместо столиков пустые дощатые ящики. Я помчался за козьим черепом, найденным накануне в арчовой роще, закрепил внутри черепа свечку и подвесил этот экзотический фонарь над импровизированным дастарханом (7). Тем временем Бек-Назар неспешно доставал из багажника хрупкие пиалы и чайники. 

    — Ужин друзей украшает посуда, — пояснил он, осторожно опуская в траву пиалушки. 

    Посуда и в самом деле радовала глаз. Красовались на сером брезенте красноглинные блюда для горячего плова, расписные касы для лапши на остром мясном отваре — предмет зависти кишлочных лагманщиков, сверкали блестящие медные подносы для мокрых ломтей чарджойской дыни. 

    Насквозь просвечивающие тонкие чайники — каждому гостю свой чайник — стояли отдельно в ожидании терпко настоенного кок-чоя. 

    Быстро стемнело, и над ущельем повисли первые, еще неяркие звезды. Пока Юрий Федорович в нелепых мотоциклетные рукавицах, стоя на четвереньках, с унылой обреченностью пытался раздуть костер, а Димон интеллигентно подсвечивал ему фонариком, я зажег в козьем черепе свечу, и под арчой закачался светильник, похожий на белый шар с яркими глазницами. 

    — Что это? — беспокойно покосился вверх Бек-Назар. — Не упадет? 

    — Не может упасть, — успокоил его Арон, — Евгений Федорович — наш народный умелец, у него никогда не падает. 

    Бек-Назар внимательно осмотрел умельца и, на всякий случай, пересел подальше от черепа. Я подбросил в костер пучок сухой хвои, и пламя рванулось вверх, чуть не обдав замешкавшегося профессора. Гости принялись занимать места, кто — на ящике, кто — по-турецки, на брезенте. Баскаков попросил тишины и внимания. 

    — Слово для зачтения имеет классик естествознания, неоднократный обладатель почетного юношеского знака «Альпинист СССР», бессменный костровой мастер — профессор Борисов! 

    Классик естествознания наугад достал из портфеля красочно оформленную телеграмму, попросил Димона включить фонарик, и, близоруко щурясь, медленно зачитал: 

    — Новосибирский государственный университет! 

    Однако, дальше этой фразы он не продвинулся. А.Д. тут же уговорил профессора повременить, и обиженный Юрий Федорович молча удалился в дальний угол брезента. 

    Но свято место пусто не бывает! Многоопытный Бек-Назар, воспользовавшись минутным безвластием, тут же перехватил застольную инициативу. 

    — Друзья! Нет худшего врага на торжественном празднике, чем дилетант-распорядитель, — он плавно повел рукой в сторону Юрия Федоровича. 

    — И потому я решаюсь повязать скромный халат своего красноречия зеленым поясом застольного тамады! Есть ли другие кандидатуры? 

    Убедившись в отсутствии конкурентов, Бек-Назар достойно, как орлан, воссел на дощатом пьедестале, цепким взором специалиста окинул притихших сотрапезников, и каждому из нас открылось очевидное: с этой минуты наивная борьба А.Д. с неодолимой традицией празднования юбилеев по-донкихотски проиграна. Проиграна окончательно и безнадежно! 

    Новоявленный тамада, не теряя времени попусту, начал с вопроса о главном: 

    — Что пить будэм? Коньяк, водку, шампанское? 

    — Простите, — ничего! — искренне возмутился Юрий Федорович. — Мы здесь не на вечеринке, у нас строгий спортивный режим. 

    — Зачэм режим? Здэсь торжество, а не режим. 

    Все вопросительно обернулись к Арону, он несколько секунд мялся, но потом уступил. 

    — Так и быть, ради юбилея — по капельке! Но совсем по-немногу, я сам разолью каждому. 

    — Достойное решение! Однако, что пить будэм? Что предпочитает уважаемый юбиляр? 

    Так как А.Д. обычно предпочитал водку, я обмотал репшнуром несколько плоских бутылок со «Старкой», припасенных дальновидным Ароном еще в ленинградском Елисеевском магазине, и опустил связку в ручей для охлаждения. 

    Бек-Назар поклонился праздничному дастархану. 

    — Дорогие друзья! Уважаемый Александр Данилович! Мы узнали, что сегодня Вами совершен мужской альпинистский подвиг: покорен неподвластный восходителям бадахшанский пик. 

    Бек-Назар обратил свой взор ко все еще розовеющему в вечернем небе Персту Александрова. 

    — И сегодня покоренная недоступная вершина говорит Вам: Рахмат! Спасибо! 

    Тамада низко поклонился Александрову. 

    — Но главные восхождения Вашей жизни — это восхождения на вершины Геометрии. И сегодня весь признательный математический мир говорит Вам, Евклиду нашего времени: Рахмат! Спасибо! 

    Я с любопытством взглянул на Александрова — не решится ли он осадить не в меру сладкоречивого говоруна? 

    Однако А. Д. невозмутимо сидел на покрытом пуховкой ящике, по-восточному благосклонно внимая речам оратора. 

    Спутники Бек-Назара принесли объемистый черно-голубой сверток. 

    — Александр Данилович! Ковровый халат ручной работы Вам не соткут ни в Багдаде, ни в Тегеране. Такие халаты умеют ткать в одном-единственном месте — в кишлаке Рудаки, где секрет рукоделия сохранен потомками великого поэта. 

    Абу Абдаллах Рудаки за свою долгую жизнь сложил сто тысяч подобных жемчугу двустиший! 

    Пусть и Ваша жизнь будет плодотворной и долгой, как жизнь несравненного усто! 

    Пусть скромный горский халат согревает Вас, как ладони любящих внуков! 

    Бек-Назар на вытянутых руках преподнес халат Александрову и, выдержав необходимую паузу, поднял пиалу. Поднял, удивился и, укоризненно покачав головой, молча протянул ее Арону. 

    Расторопный Арон мягко скользнул к ручью, выудил из воды охлажденные бутылки и умелой рукой виночерпия быстро разлил скупые дозы. 

    По местному обычаю водку всегда пьют из пиалок, тонких пиалок, привычных к зеленому чаю. В Фанских горах пиалы везде популярны, ими полон каждый дом в горном кишлаке. Касы и пиалы расставлены на некрашенных деревянных полках, в глубоких стенных нишах, в простенках над очагами. Чуть тронешь их одна о другую, и послышится тонкий, тягучий звук, чистый, как звон чанчара. 

    Наши пиалки тонко зазвенели в честь восходителя, а сам он, похваливая леденящий напиток, облачился в голубой с чернью халат и поудобнее устроился на ящике. 

    Тем временем помощники Бек-Назара сняли крышку с котла и принялись вымешивать дымящийся плов длинными деревянными черпаками. Вскоре на красноглинных блюдах выросли желтые груды горячего, остро пахнущего риса с бараниной. А.Д. и тамада брали рис по-таджикски, пальцами, уверяя, что в противном случае еда утрачивает свой неповторимый вкус. Остальные, ловко орудуя ложками, быстро обгоняли гурманов. 

    После плова и чарджойской дыни Бек-Назар тщательно вытер пухлые пальцы о полотенце и провозгласил: 

    — Нам не найти слов, достойных почтенного юбиляра. Но лучшие поэты заоблачного Хорога нашли эти слова. Сегодня они преподносят ему узорные строки, прекрасные, как цветы алджанната! (8). Прошу тишины и внимания. 

    Дождавшись, пока все успокоятся, оратор картинно отбросил в сторону руку с листами бумаги и, обращаясь к Александрову, нараспев произнес: 

 

        Хотел с луною Тебя сравнить, 

        Не мог с луною Тебя сравнить: 

        Луна чужой отражает свет, 

        Ты — свой излучаешь разум! 

 

    Ну и ну! Я слегка поежился. Возможно, А.Д. и легендарная личность, но сравнивать живого математика с небесным светилом, хотя бы и вторичным, можно, разве что, иронизируя. Однако наш тамада и не помышлял об иронии! 

 

        Хотел с Евклидом Тебя сравнить,

        Не мог с Евклидом Тебя сравнить: 

        Лишь Ты познал кривизну времен, 

        Лишь Ты — хроногеометр!  


      — Не стоило обижать старика Эвклида, — тихо обронил Боревич. 

    Конечно, не стоило… А.Д. относился к Эвклиду с почтением. Он полагал автора «Начал» не только отцом-систематиком геометрии, но и первым конструктором аксиоматического метода — непостижимо эффективного инструмента дедуктивной логики. 

    Эвклидово доказательство бесконечности ряда простых чисел А.Д. относил к наиболее лаконичным и изящным во всей математике.  

              Хотел с Декартом Тебя сравнить, 

        Не мог с Декартом Тебя сравнить: 

        Лишь ты познал…  

        Я настороженно наблюдал за Александровым, опасаясь непредсказуемой реакции на слишком уж прямолинейные славословия Бек-Назара. Но наш хроногеометр неподвижно восседал на покрытом пуховкой ящике с пиалой в руке, в полосатом халате, похожий на Улугбека в тронном зале, далекий от всяческой суеты, как непокоренная вершина, как идея недоказанной теоремы. 

    Между тем тамада, покончив с математическими гениями прошлого и настоящего, глубоко вздохнул и, возвысив голос, перешел к заключительному четверостишию: 

 

        Хотел с звездою Тебя сравнить, 

        Не мог с звездою Тебя сравнить: 

        Мильоны звезд излучают свет, 

        Но Ты — лишь один на свете! 

 

    Бек-Назар умолк. Стало тихо. В наступившей тишине только немолчный ручей продолжал рокотать под деревом. Все невольно смотрели на Александрова, ожидая его ответа. Но юбиляр молчал, неподвижный и непроницаемый, как сфинкс. 

    Да и что ему было сказать, отвечая на пылкий панегирик восточного человека, наивный, но, по-своему, искренний? 

    Похлопать его по спине? Произнести пару банальных слов благодарности за горячий плов, вовремя доставленный к столу, сюда, через перевал, по горному бездорожью? Возникла и напряженно затянулась неловкая пауза. 

    И вдруг Александров поднялся над своей пуховкой, артистично запахнул на груди полосатый халат и обьявил с величавой застенчивостью: 

    — Сегодня и Мы сочинили стихи. Стихи о Нас! 

    Хитроумный Димон, налету уловив его замысел, закричал, подыгрывая: 

    — О, Вдохновенный! Услышим ли тебя мы, недостойные? 

    — Услышите, — милостиво успокоил его А.Д. — Сейчас Мы Сами прочтем для вас. Он набрал полную грудь воздуха и отчетливо продекламировал: 

 

        Когда Мы вышли вечером в сад, 

        Луна, устыдившись ничтожества своего, 

        Спряталась за тучи…

        А Мы пребывали в саду, 

        Мудрый, спокойный, единственный

        И гордо молчали! (9

 

    А.Д. неспешно опустился на тронный ящик и, хитро оглядывая недостойных, закончил: «Вот так!» 

    Юмор его неожиданной импровизации сразу же разрядил обстановку. Напряженность сменилась весельем, кто-то захлопал в ладоши, кто-то закричал: — Качалов!, а эрудит Димон проникновенно воскликнул: 

    — О, Несравненный! Он затмил самого Саади! (9

    — А что вы думали? И затмил! — смеялся А.Д. вместе со всеми. 

    В последний раз зазвенели пиалы с холодным, как горный ручей, горьким напитком, и немного подвыпивший тамада торжественно развязал зеленый символический пояс застольного златоуста. 

    Через полчаса душанбинские гости откланялись, а мы еще долго сидели под деревом, пока догорала свеча в фонаре из козьего черепа.

    Поздним вечером 4-го августа 1972 г. А.Д. прошептал Баскакову: 

    — Я думаю, что вы спите в моем мешке. 

    — Во сне Мы никогда и ни с кем не разговариваем, — донеслось из спального мешка! — Спокойной ночи! 

    Так закончился длинный день, обычный, как большинство дней нашей жизни, и одновременно необычный, как почти всякий день, проведенный вместе с А.Д. 

 

        Пояснения автора

     (*) Ровно через 10 лет и один день, 5 августа 1982 г. А.Д. Александров поднялся в двойке на Пик Панфилова — тянь-шанскую вершину высотой более 4200 метров. В те дни мы искали мумие в Фанах, откуда послали ему письмо в стихах, начинавшееся с воспоминаний о предыдущем юбилее: 

        … … … … … … … … … …

        Ровно десять лет назад

        Мы справляли шестьдесят. 

        Вспоминаешь? Под арчой

        Козий череп со свечой, 

 

        Ты — в халате, плов, костер, 

        Бек-Назар на фоне гор, 

        Пышный тост, лихой ответ…

        Неужели десять лет? 

        … … … … … … … … … … 

 

    Письмо заканчивалось пост-скриптумом с рифмой-ловушкой: 

        P.S. 

        Бедняга Каменев дал маху: 

         (По слухам, где-то что-то спер) , 

        За что и был отправлен на … отдых, 

        Где пребывает до сих пор. 

 

    Ответ, тоже написанный стихами, пришел к нам уже из Ленинграда. Вот он: 

 

        Друзья, спасибо за посланье, 

        Оно полно очарованья —

        В нем дышит дух Куликолон: 

        Я так и вижу, как Димон

        Трясет красивой бородой, 

        Ухин (1) тоскует под горой, 

        Арон продукты вычисляет, 

        Евгений Федрыч загорает, 

        Борисов пищу поглощает, 

        А Док (1) давленье измеряет. 

        И на глазах у всей команды

        Стоят отвесные громады, 

        Играют бликами озера

        Так соблазнительно для взора, 

        Что хочешь в воду погрузиться. 

        Хотел бы с вами очутиться

        Я в эти дни и среди гор 

        Забыть обычной жизни вздор. 

        Однако тут же сообщаю, 

        Что в Ленинграде не скучаю, 

        Данила (1) не попал впросак

        И поступил на биофак. 

        Хватил немного страху я, 

        Но обошлося — ничего. 

        Тут в рифме явная прореха…

        Желаю от души успеха! 

                                    Ваш АД 

 

 

    1. Каменев — Ю.В. Каменев, первостроитель альплагеря Артуч; 

    Юрий Федорович — Ю.Ф. Борисов, математик; 

    Баскаков — Ю.Н. Баскаков, метереолог и ювелир; 

    Димон — Д.К. Торопов, физик; 

    Арон — А.К. Данилов, инженер; 

    Громов — А.Г. Громов, альпинист, Заслуженный тренер РСФСР. 

    Боревич — А.З. Боревич, математик; 

    Виталий и Евгений, братья Абалаковы: Виталий — инженер-конструктор, Евгений — художник; 

    Бек-Назар — Б.-Н. Имомназаров, математик; 

    Ухин — В.И. Ухин, физиолог; 

    Док — Е.М. Поляков, врач; 

    Данила — Д.А. Александров, биолог, сын А.Д. Александрова. 

    2. Той — праздник. 

    3. Афганец — теплый и пыльный южный ветер. 

    4. Аксакал — дословно, — белая борода. 

    5. Улугбек — внук Тимура, астроном и математик. 

    6. Д. Хант — руководитель экспедиции на Эверест. 

    7. Дастархан — праздничная скатерть, ковер. 

    8. Алджаннат — райский сад. 

    9. «Когда Мы вышли… » и «О, несравненный… » — импровизации по мотивам дилогии Л.В. Соловьева о Ходже Насреддине

Академик А. Д. Александров